С. Павлов — «Опыт первой революции».
Как это напоминает конец 80-х годов!

А. Б.: не надо равнять. абсолютно разные вещи и по вектору, и по осмысленности, и по энергетике, и по действиям властей.

Т. Ш.: И однако, сходство несомненно. Конечно, всеобщее заражение социалистическими иллюзиями непохоже на нынешний протест «вообще» ради какой-то «свободы вообще»; у ТОГО безумия (как выражался Полоний) «была своя система» — чего не скажешь о нынешнем.

А. Б.: я не вижу протеста ради свободы «вообще», Тимофей. я вижу протест против беззакония и за то, чтобы законы работали равно для всех, а руководители были полезны и заменяемы.

Т. Ш.: Алиса… Говорить в наши дни о «беззаконии» означает, мягко говоря, сильно преувеличивать; требовать, чтобы законы работали равно для всех — означает требовать того, чего никогда не было и никогда не будет; а уж «полезность» и «заменяемость» руководителей просто исключают одно другое… (На столь любезном сердцу либералов Западе хороши не руководители, а порядки — это совсем, совсем другое. Знаете ли, где-то после победы над Наполеоном Государь Александр I спросил у Сперанского: «Где лучше: у нас или в Европе?» Сперанский ответил: «У нас люди золото, законы дрянь. В Европе люди дрянь, законы золото…») Потому-то я и говорю о сходстве поветрия социалистического с поветрием нынешним. Вкратце всё это сводится к розановскому: «Курсистка: Если в русский климат бросить бомбу, он станет таким же, как на южном берегу Крыма! Городовой: Ошибаетесь, барышня! Климат не переменится, пока начальство не укажет…» :)))

А. Б.: Тимофей, тот факт, что полезность и при этом заменяемость для Вас взаимоисключающие понятия, уже многое объясняет. Я их таковыми не считаю. Я не считаю здоровым явление, когда эффективный бессменный руководитель бронзовеет со временем до полного паскудства и азиатчины. Поскольку власть развращает, а абсолютная власть, как известно, развращает абсолютно, руководитель должен быть именно полезен и заменяем.

Порядки хороши тем, что законы эффективны и выполняются, а суды независимы, что у нас при существующей системе и руководителе невозможно. Вот и все.

Вся цель в этом. Никто не говорит о «преклонении перед Западом», или о равенстве и братстве, и даже о «мы наш, мы новый мир построим».

Мне не хочется влезать в этот уже изрядно пожеванный холивар, потому что, на какой стороне баррикад мы бы ни были, той, где скандируют лозунги или той, где занавешиваются цитатами, у нас с Вами в корне различающиеся взгляды на происходящее. Я впервые за долгое время вижу здоровое поведение общества и выражение гражданской позиции, приветствую их и посильно разделяю. Я предсказывала заварушку еще два года назад, она была неизбежна, но я не могла предвидеть, что протест будет таким осмысленным, а толпа такой достойной. Хотя по-прежнему опасаюсь того, во что это может мутировать. И нотки тусовочного протеста «за компанию» (они есть, Юра, это правда) мне не симпатичны. Беззаконие для меня не преувеличено, оно очень осязаемо, пока мои знакомые, друзья и друзья знакомых сталкиваются со случаями откровенного, совершенно беззастенчивого произвола, от которого не защищена и я.

Ваша же точка зрения, сколько понимаю, заключается в том, что в Вас пока не прилетало, а вот что хуже может быть – это да.

Правда есть в каждой, а еще в том, что хуже будет в любом случае. Вопрос в том, временно или совсем.

Розановская цитата очаровательна безусловно )), но в данном случае передергивание.

Я думаю, мы поняли друг друга. Переубеждать Вас не собираюсь, и Вам обратного не советую. Нельзя ли на этом закончить?)

Т. Ш.: Закончить нельзя, пока Россия стоит. Это во-первых. Потому что наши сегодняшние вопросы посеяны еще в середине XIX века, и вот — мы уже больше столетия имеем дело со всходами тех посевов. И не колите мне глаза цитатами: мне есть что сказать от себя, более чем; просто что делать, если многое уже сказано до нас? Далее: если правление г. Путина вы считаете временем «полного паскудства и азиатчины», то хотелось бы знать, как вы оцениваете 1918, 1928, 1938 и 1948 годы? Это вопрос критический, потому что русский человек познаётся по его отношению к Великой Катастрофе. (Думаю, объяснять, какое событие XX столетия я имею в виду под этим названием, не нужно.) Ну, и последнее. «Законы эффективны и выполняются, а суды независимы — что невозможно при существующей системе», говорите вы. Отлично. Задумайтесь только, откуда берется «существующая система». Итак? Из того прошлого, какое мы имеем. Что из этого следует? Что наше настоящее может быть улучшено только теми средствами, которые действенны на его почве, т.е. на почве нашего прошлого. Конечно, всё это банальности, и еще славянофилы, Данилевский, Леонтьев и Достоевский многое на этот счет нам сказали (но это всё «цитаты», и мы их оставим в стороне). Итак, коренной вопрос ваших убеждений (не для спора!!!) в том, что Россию можно улучшить, предложив ей средства, не имеющие корней в ее почве… Это мнение я не могу разделить. Во-первых, по убеждению; во-вторых, по знанию последствий предыдущих опытов. — Точка. Повторяю: всё сие сказано не для спора, но только для того, чтобы выяснить до конца разницу в наших взглядах, не прибегая к таким смутным понятиям как «азиатчина» или «здоровый протест». ;-)

Грустно. Такое упорство — и ради чего?

Еврейские погромы и их ближайшие последствия

Еврейский вопрос был головной болью для власти в России не меньше, чем для самих евреев, не говоря уже о православных, сосуществовавших рядом с ними. Изу­чать причины антисемитизма — не задача данной работы, для нее это факт, исходная данность. Фактом является и то, что издавна копившееся на этом обоюдное психоло­гическое напряжение как мощный политический ресурс был востребован в рассматриваемое время. Его пытались использовать все стороны — и правые, и левые, а позднее и власть.

Данная тема очень политизирована, как и тема любой другой межнациональной розни. А это была именно межнациональная рознь, двусторонний процесс, жертвы которого исчислялись с обеих сторон. Для разоблачения прошлых спекуляций и недопущения новых следует разо­браться во всех его подробностях.

Первым крупным актом против евреев в XX в. был по­гром в Кишиневе весной 1903 г. Антисемитские настроения в этом городе черты еврейской оседлости со значительным еврейским населением нагнетались, как и везде, давно. Но­вым же было участие в этом процессе возникшей за 5 лет до описываемых событий газеты «Бессарабец», издаваемой Паволакием Крушеваном. Это был человек правых убеждений и антисемит, впоследствии видный деятель черносотенного движения. Его газета, в частности, тиражировала слухи о ритуальных убийствах православных евреями. Уже после погрома на нее как на главного пропагандиста антисемит­ских настроений, указывала докладная записка еврейского общества директору Департамента полиции.

Выше отмечалась роль евреев в освободительном движе­нии в черте еврейской оседлости. Поэтому неудивительно, что в сознании правых революционеры полностью иден­тифицировалась с евреями, чье монопольное господство в освободительном движении в местах их компактного про­живания не оставляло сомнений не только у Департамента полиции, но и у любого стороннего наблюдателя.

Замечательное обстоятельство: как раз накануне кишиневского погрома П. Крушеван направил министру внутренних дел записку по поводу студенческих волнений.

«Одна из мер к прекращению студенческих беспорядков». Точная дата записки не выяснена. В ней он указывал, что «в студенческих беспорядках в последние годы главную роль играют евреи. Агитируя в студенческой среде, они в то же время пропагандируют революционные идеи и в еврей­ских массах, всегда относящихся враждебно к коренному населению страны, в которой они живут». Они вносят разложение в среду учащихся ещё в гимназиях, в универ­ситетах их агитация ещё энергичнее. Этому содействует еврейская интеллигенция «особенно в последнее время, когда сознает свою силу, когда печать в её руках. Русское общество довольно индифферентно относится к этому и не способно на живой протест против евреев, хотя иногда и высказывает негодование, что благодаря революционной агитации евреев страдают дети русских и гибнут молодые силы. [...] Но ничто не мешает дать им почувствовать, что такой отпор действительно может иметь место, хотя бы путем фиктивного протеста. [...] Что если бы, например, в будущем сентябре в университетах по примеру еврейс­ких революционных листков от имени разных „комитетов объединённого протеста», которые печатаются в тайных ти­пографиях евреями же, были разбросаны листовки от имени какого-нибудь мнимого „русского общества объединённого протеста против евреев», причем вся русская молодежь призывалась бы к борьбе с евреями? В листках можно было бы высказать негодование всего общества, и в особенности родителей, дети которых гибнут благодаря беспрерывной еврейской агитации, — против евреев и угрозы произвес­ти еврейский погром повсеместно в России. Более того, для вящей правдоподобности можно было бы с точностью указать даже день, когда „русское общество объединенного протеста» решило произвести погром (хоть бы к первому октября), да призвать все студенчество к изгнанию евреев, прибавить, кстати, что обществом уже поданы в высшие правительственные сферы коллективные ходатайства об этом. Уверен, что такое воззвание произвело бы прекрасный эффект и евреи, под угрозой, утихомирились бы, как они притихают под угрозой погрома и обыкновенно. Убеждён, что студенты-евреи сейчас же разъехались бы по домам, к семьям, что евреи вообще стали бы менее наглы и развяз­ны. Убежден, что евреи, под угрозой погрома, обратились бы, как обыкновенно, к правительству с просьбой о защите „…несчастного угнетаемого народа», — и тогда правитель­ство имело бы повод поставить ультиматум: или прекратите гнусную агитацию против России, или мы снимаем с себя всякую ответственность за последствия зажжённого вами негодования со стороны всего русского общества».

Крушеван был убежден также и в том, что такие воз­звания не вызвали бы погромов, т; к. не распространялись бы за пределы университетов, а студенческие беспорядки прекратились бы, поскольку «группа русских студентов-революционеров ничтожна и не станет лезть на стену». Таким образом, редактор газеты «Бессарабец» был первым, кто подал власти мысль использовать антисемитизм в борьбе против освободительного движения. Представители этого движения, разумеется, не знавшие о послании, потом вовсю обвиняли власть в организации погромов.

Роль власти разных уровней представляется в этой истории неоднозначной, но совершенно точно не власть организовала погром. Даже соблазнительно логичная роль Крушевана в этом деле не представляется бесспорной, кстати сказать, и для еврейского общества Кишинева, в докладной записке которого вместе с жалобами на распространение его газетой слухов о ритуальном убийстве евреями христианского мальчика содержится следующее признание: «Мы, конечно, лишены возможности установить, из какого источника появились циркулировавшие в харчевнях Кишинева листки, что будто «Царь разрешил бить жидов в течение первых трех дней Святой Пасхи». То есть не приписывали они и без того виноватому перед ними Крушевану составление погромных прокламаций. И откуда эти прокламации взялись — вопрос весьма сложный.

В «Обвинительном акте по делу о Кишиневском погроме», изложенном в № 9 (33) журнала «Освобождение» от 19 октября 1903 г., вопреки приведённому мнению из записки еврейского общества утверждалось, что «предварительным следствием не добыто данных, которые указывали бы, что упомянутые беспорядки были заранее подготовлены».

И распространявшиеся накануне слухи о ритуальных убийствах евреями христиан действительно еще ничего сами по себе не значили. Потому что они повторялись из года в год перед православной Пасхой, которая по срокам близка к еврейской. Спиридович, вспоминая свою службу до жандармского корпуса в Оренбургском пехотном полку, расквартированном в Вильно, рассказывал в своих «Запис­ках», что «перед каждой Пасхой шли разговоры о том, что опять какая-то еврейка скрала христианского мальчика для надобностей своей Пасхи. Кто, где, что и как, никто не знал. И почти в каждой офицерской семье, где был ребенок маль­чик, перед Пасхой предупреждали денщика, чтобы лучше смотрел за ребенком и одного его за ворота не выпускал: детей воруют. Так говорили, такова была людская молва». А.И. Солженицын отмечает, что «не первый раз мы видим эту трагическую связь еврейских погромов с христианской Пас­хой,— так было в 1881, и в 1882, и в Николаеве в 1899».

Чисто юридически никого нельзя было обвинить в подготовке кишиневского погрома, а «обвинительный акт» — документ юридический, но разнородные материалы позволяют предполагать, что подготовка была. Только точно установить, кто её проводил, не представляется возможным. Приведённой выше докладной записке еврейского общества созвучна листовка РСДРП: «Позорная агитация велась не в одном Кишиневе. Такие же листки распространены были в Одессе; в Киеве полиция нанимала боевиков для погро­ма63. Возможно, это лишь часть кампании против власти. Но официальная версия событий, приводимая ниже, также признает существование погромных листков накануне трагических событий. А письмо киевского генерал-губерна­тора от 17 июня 1903 г. в Департамент полиции содержит вовсе нечто невероятное. «Уманский уездный исправник донес мне; что в апреле месяце сего года крестьянином с. Пениожнова Уманского уезда, Тимофеем Наконечным получено было из г. Кишинева от крестьянина Николая Подопригоры письмо, в котором он, сообщая о происхо­дивших в Кишиневе беспорядках, между прочим рассказал следующее: «студентов много переоделось в форму разных чинов, говорили бей — губернатор разрешил жидов бить на два дня Св. Пасхи, а то они, говорят, обманывают вас, высасывают из вас кровь».

В результате многие действительно поверили в распоря­жение власти бить евреев. Разнородные свидетельства даже указывают на участие в погромах нижних чинов полиции.

Например, из перлюстрированного письма от 10 апреля из Кишинева: «сама полиция кричала „бей жидов»». Из запис­ки еврейского общества: были случаи, когда околоточные сами призывали бить евреев. «При таких условиях не могут показаться удивительными случаи, когда арестованные гро­милы выражали удивление: „чего нас арестовывают, когда разрешено бить жидов»». Наконец, жандармский ротмистр барон Левендаль в своей записке директору Департамента полиции из Кишинева от 24 апреля уже после погрома, жалуясь на недостаток сил, сообщал, что «городовые частию исключаются за прикосновенность к беспорядкам».

Были ли в Кишиневе хорошо организованные группы правых, способных на подобное? Вполне возможно. Прав­да, эпизод с переодетыми студентами всё-таки выглядит невероятным. А могли ли революционеры спровоцировать погром, чтобы дестабилизировать обстановку или хотя бы в видах дискредитации власти? Ведь как в погромных листов­ках, так и в листовках РСДРП именно власть указывается погромным распорядителем. Маловероятно, учитывая ев­рейское преобладание в их среде, но —возможно, учитывая их методы. И ближайший к тому времени исторический опыт говорит как раз за это. Погромы 1881 г. после убий­ства Александра II инспирировали члены партии «Народной воли». Причем тогда тоже была уверенность в том, что власть разрешила бить евреев. Будь так на самом деле, власть скрыла бы свою роль и подставила бы кого-нибудь другого, а так подставили ее.

Есть два официальных документа, описывающих по­гром в Кишиневе: циркуляр В. К. Плеве, предназначенный «Господам Губернаторам, Градоначальникам и Обер-Полицмейстерам» от 23 апреля 1903 г., и «Обвинительный акт», составленный местным прокурором В.Н. Горемыкиным. Первый был опубликован в «Правительственном вестнике». Второй официально не публиковался, потому что в нем есть подробности, которые можно использовать для разжигания антиеврейских настроений. Зато его опубликовало потом «Освобождение», чем подтвердило как свою подрывную роль в России, так и высоко идущие связи своих информаторов. Более того, чтобы не дать новых поводов обвинить в антисемитизме власть, прокурор В.Н. Горемыкин, не иначе по указке сверху, не привлек по делу о погроме в Кишиневе ни одного еврея, хотя оснований было достаточно. За это его жестоко осуждали в правой печати. (В наше время сведения «Обвинительного акта» использовал в своей книге А.И. Солженицын.) В описании погрома я использую сведения из обоих документов с указаниями «Циркуляр» и «Акт», а также дополняю их сведениями из других ис­точников. Слово документам.

«Произведённое по сему поводу расследование выясни­ло, что беспорядки эти возникли вследствие создавшихся в Бессарабской губернии между христианами и евреями обострённых отношений, при которых всякий нелепый слух мог послужить предлогом для народных страстей. Таким предлогом оказались ложные обвинения евреев в совер­шении будто бы ими, с ритуальными целями, в местечке Дубоссарах соседней Херсонской губернии, в г. Киеве и в самом Кишиневе нескольких убийств христиан». В конце марта — начале апреля среди рабочих и простонародья «стали ходить упорные слухи о необходимости бить евреев и даже появились в обращении рукописные листки, кото­рые, повторяя возводимые на них обвинения, призывали население к избиению евреев». — Циркуляр.

Слухи о необходимости бить евреев начались недели за две до Пасхи, и как раз тогда Крушеван опубликовал в своей газете ложное сообщение об убийстве евреями с ритуальны­ми целями христианского мальчика в Дубоссарах. Полиция же, зная, что эксцессы между евреями и христианами в эти дни были ежегодными, ограничилась только усиленными нарядами на праздники в местах наибольшего скопления людей. — Акт.

«В первый день Св. Пасхи, 6 апреля, на Чуфлинской площади г. Кишинева в ожидании открытия балаганов и других увеселений собралась толпа, в настроении которой ничего необычного заметно не было. Около 4 часов дня какая-то женщина, христианка, с ребенком на руках, села в по­возку карусели; недовольный этим хозяин карусели, еврей, столкнул женщину с занятого ею места и ударил так, что она упала и выронила ребенка. Этот случай послужил бли­жайшею причиной беспорядков. Озлобленная толпа стала бросать камнями в окна соседних еврейских жилищ; затем беспорядки перешли на соседние улицы, и толпа разбежа­лась по разным кварталам, разбивая лавки и дома евреев. За лицами, производившими разгром домов, появились люди, начавшие грабить имущество. Быстро распространившиеся бесчинства не могли быть подавлены сразу и разрослись настолько, что уже к вечеру 6 апреля неистовства толпы выразились в насилиях не только над имуществом евреев, но и над ними самими: было убито 9 человек. Часам к 10 вечера беспорядки прекратились». — Циркуляр.

В Обвинительном акте, результате официального рас­следования, которое, может быть, не нашло подтвержде­ния вышеизложенному, утверждалось другое. «Никаких насилий над личностью евреев в этот день произведено не было», были разграблены две еврейские лавки и несколько рундуков, один пристав и околоточный «были осыпаны каменьями» мальчишками, которые и начали беспорядки; арестовали 60 человек.

Из докладной записки еврейского общества: во время погрома 6 и 7 апреля полиция и военная власть бездей­ствовали, только в 5 часов утра 7 апреля начали подавлять погром. А из перлюстрированных писем крестьянина Н. Подопригоры, упомянутого выше, и супруги американ­ского писателя Сэведта, посетившей Кишинев, известен такой эпизод. Одному богатому еврею знакомые отдали на хранение свои ценности в надежде, что погромщики не смогут вскрыть его сейф. Но те вскрыли, на что им потребовалось около 11 часов, в течение которых хозяин бегал несколько раз к губернатору, умоляя о заступничестве, которого так и не дождался.

На следующее утро, 7 апреля, на Новом базаре к. Кишинева вооружённая палками толпа евреев, значительно превосходившая собравшуюся там же группу христиан, напала на них. Это сведения из Циркуляра. Обвинительный акт сообщает, что нападавших было свыше 100, причем у них были ружья, бутылки с серной кислотой, и всё это они использовали. Схватка скоро прекратилась, но на другом конце базара евреи скопились вновь и напали на меньшую  числом кучку христиан, из толпы евреев раздался выстрел, один христианин упал раненым, и вслед за сим в городе снова возникли беспорядки, обратившиеся в сплошной разгром еврейских жилищ и избиение евреев. В дополнение к этому в Акте содержатся описания бесчинств погромщиков, которые становились еще более жестокими в результате револьверной стрельбы евреев из укрытий. Вожаками по­грома, по донесению Левендаля, были русские и польские рабочие местных предприятий, завода С.И. Сербова и мельницы Зилоти, числом 60 человек.

«Разосланных по городу с вечера для охраны порядка воинских патрулей оказалось недостаточно, и были вызваны новые команды войск, причем распорядительная власть по охранению порядка была передана губернатором военному начальству». Согласно Акту, губернатор фон-Раабен сдал командование начальнику гарнизона генералу Бекману в половине четвертого. Он-то и справился с ситуацией.

По описанию Циркуляра, «первоначально вызванным войсковым частям не удавалось подавить беспорядки, так как вследствие нераспорядительности полиции, не имевшей, очевидно, должного руководства, улицы были запружены не только бесчинствующими, но и толпами лю­бопытных; затем, когда войска были размещены в известной системе по участкам города, охваченным беспорядками, последние к вечеру 7 апреля прекратились и на следующий день уже не возобновлялись». Общий итог, согласно Цир­куляру: 45 убитых на месте или позже умерших от побоев, 74 тяжело раненных, 350 — легко, разграблено до 700 до­мов, 600 лавок. Согласно данным от еврейского общества, раненых, помещённых в больницы, было 86, а лечившихся амбулаторно — 50074. Акт сообщает, что на месте погибли 42 человека, из коих евреев 38, следов истязаний ни на ком не обнаружено. Раненых было 394 еврея, из них 5 — тя­жело, 62 христианина, 8 из которых — с огнестрельными ранами, 7 воинских чинов, один солдат с ожогом лица серной кислотой, 68 полицейских были легко ранены. До­мов было разгромлено около 1350 (немного меньше трети Кишинева), лавок еврейских — около 500. Эти последние сведения представляются наиболее достоверными, поэто­му нет смысла приводить другие. Отсюда же понятно, что кишиневский погром был не только еврейским погромом, но и межнациональным столкновением, жертвы которого были с обеих сторон.

Однако и этот печальный итог был не последней точкой. В Кишиневе ждали продолжения. Из донесения ротмистра Левендаля от 17 апреля из Кишинева известно, что в качес­тве повода к новому нападению погромщики ждали первомайских демонстраций, которые проводились 18 апреля по старому, не признававшемуся революционерами стилю. Это намерение они громко высказывали и при этом добавляли: «раз мы сами побьем социалистов-евреев, ГОСУДАРЬ нам все еврейские беспорядки простит». В донесении от 19 ап­реля сообщалось, что погромов опасались «в дни Св. Троицы и Св. Духа, если к тому времени войска Кишиневского Гар­низона уйдут в лагери, — и тогда проявятся с ещё большей, чем было, силою, причем говорят самым положительным образом о необходимости буквально „перерезать» всех евреев города Кишинева».

Более того, ненависть вожаков погрома обратилась и против «жидовских покровителей», т. е. членов обра­зовавшегося тогда Комитета помощи евреям. Им слали ругательные и угрожающие письма. «При этом они реша­ются по-прежнему бить главным образом нищий еврейский люд, чтобы заставить его уйти из Кишинева и дать простор мелкому торговому промыслу христиан, тогда как, по рас­суждению простонародья, разгром одних богатых евреев не будет действителен в смысле приобретения подобного простора». По городу активно агитировали за новое изби­ение евреев. Разумеется, вся революционная активность в городе замерла, как и в других местах черты еврейской оседлости.

Через месяц ротмистр Левендаль снова доносил, что столкновения евреев и христиан «возобновились вновь и начинают принимать, до некоторой степени, угрожающий характер, сопровождаясь нанесением побоев и выбивани­ем стекол в квартирах некоторых из них». Но на этот раз полномасштабного погрома не состоялось.

С еврейской стороны последовала месть во всех доступ­ных для них формах, направленная вообще против христиан без различия национальностей. В своих донесениях Левен­даль подтверждал агрессивность обеих сторон конфликта, как подтверждают её и слова из еврейского письма от 3 мая, перлюстрированного полицией: «Я убежден, что евреи должны отомстить, иначе страшный позор ляжет на нас». И они мстили. В Санкт-Петербурге на Невском проспекте бывший студент политехникума еврей Пинхас Дашевский ударил финским ножом в шею П. Крушевана. Неопасно раненый Крушеван сам схватил нападавшего. Евреи ­— владельцы торговых заведений, заводов и фабрик увольняли русских и заменяли их призванными из уездов евреями. Молдаванам отказывали в работе под предлогом, что якобы само начальство считает их, а не русских, виновниками погрома и поэтому разрешает не брать их на работу.

Рабочие кишиневских предместий пытались подать жалобу епископу Кишиневскому и Хотинскому в местном кафедральном соборе (полиция вовремя не позволила), в которой говорилось о том, что ежедневные вызовы для дачи свидетельских показаний и в качестве обвиняемых не оставляют времени работать, евреи мстят, угрожают, свидетелей подкупают, — из донесения ротмистра Левен­даля от 1 июня. Вместе с семьями погромщиков, которые, находясь под следствием, пребывали в тюрьме и не могли кормить свои семьи, безработные и оторванные от заработка люди множили ответную ненависть.

Как это почти всегда бывает во времена больших потря­сений и бедствий, нашлись отзывчивые люди. Больше всего пострадавшим евреям помогли соплеменники. Но помогали и русские. Как доносил Левендаль, «само разноплемённое местное общество резко разделилось на два лагеря: с одной стороны, сочувствующие обывательскому рассуждению простонародья — так им и надо, а с другой — юдофилы, состоящие частью из давнишних сторонников еврейства, а частью из лиц, вынужденных ладить с евреями…» в силу экономической или долговой зависимости.

К давнишним сторонникам еврейства ротмистр отнес, по всей видимости, «дамский комитет» города, немедленно оказывавший помощь пострадавшим. Он упоминается в об­ращении кишиневского «Временного комитета самооборо­ны». В Санкт-Петербурге русские литераторы устроили вечер в пользу пострадавших от погрома. Департамент полиции хотел его запретить, вероятно, из желания при­глушить страсти вокруг события. Более того, как известно из записки директору Департамента полиции от 24 мая, «…группа организованных русских рабочих изъявила же­лание, в случае нужды, стать на защиту евреев».

Самих русских взялся выручать местный капиталист Георгий Алексеевич Пронин. Он, «пожертвовав сам в поль­зу русских крупную сумму денег, открыл с разрешения Его превосходительства Начальника губернии подписку пожерт­вований и — собрав в два дня около 3000 рублей — занялся сам раздачей хлеба и денег русским беднякам». Позднее уже в начале сентября, в помощь русским, пострадавшим в результате кишиневского погрома, взялось открыть денежный сбор «Русское собрание», члены которого слали помощь частным образом. Дополнительным соображени­ем за это стали обстоятельства нового погрома в Гомеле, о котором ниже.

А в это время местные кишиневские присяжные пове­ренные, все, кроме одного, с еврейскими фамилиями, вы­ражаясь словами Левендаля, со времен погрома усиленно занимались для евреев составлением «принципиальных жалоб». «Сами же евреи говорят, что названный г. Кениг- шац вместе со здешним капиталистом Мучником отправ­ляют из собранных для евреев денег в Санкт-Петербург 100 тысяч рублей, чтобы „добиться своего»». Вероятно, под этими словами следует понимать взятки чиновникам с целью ускорить преследование погромщиков или обвинить в попустительстве местное начальство.

Тогда же в разных местах черты еврейской оседлости стали организовываться отряды еврейской самообороны. В Кишиневе — «комитет самообороны» из молодых еврейс­ких рабочих, «который будто бы даже обзавелся некоторым оружием» (по донесению Левендаля), в Одессе— 1500 вооруженных молодых людей, называвшихся националь­ной гвардией, в Варшаве, в Киеве — 3000 человек, куда было доставлено 2000 револьверов из Москвы. Власти пресекали подобные организации как противозаконные. И в исправление прошлого недогляда они сами старались обеспечить безопасность еврейского населения.

В рескрипте В. К. Плеве помимо прочего было сказано, что по его всеподданнейшему докладу «ГОСУДАРЬ ИМ­ПЕРАТОР ВЫСОЧАЙШЕ повелеть соизволил подтвердить Начальникам губерний и городов, что им вменяется в долг, под личную их ответственность, принимать все меры к предупреждению насилий и для успокоения населения, дабы устранить поводы к появлению в какой-либо его части опасений за жизнь и имущество». Никакая самооборона властью не допускалась. И бюрократическая система, повинуясь властному импульсу, заработала против игнори­руемой прежде погромной угрозы.

Власть не только прекратила погром и строго взыскала с подчинённых за недогляд и за соучастие. Виновные были наказаны. Губернатору фон Раабену и некоторым чинам в Кишиневе это стоило карьеры; к уголовной ответственности были привлечены 664 человека. Те, чья вина была доказана, получили максимально возможное наказание: лишение всех прав состояния и каторгу, кому 7, кому 5 лет, лишение прав и арестантские роты на полтора года и на год.

Но ещё важнее было то, что осталось незамеченным современниками-публицистами, а вместе с ними и истори­ками последующего времени: власть не допустила гораздо больших погромов, готовившихся подобно кишиневскому. А угроза была реальной. По почте распространялись пог­ромные листовки, в частности, в Симферополе, Бобруйске, Новозыбкове. В Кишиневе их обнаружили даже в среде учащихся Духовной семинарии. Писанные от руки, безгра­мотные, они выдавали простонародную принадлежность своих авторов.

Эксцессов ждали, кроме того, в Киеве, Ростове-на-Дону, Минске, Чернигове, Стародубе, позднее, уже в начале июля — в Ковенской губернии в Шавллях, в августе — в Екатеринославе, в сентябре — в г. Черикове под Моги­левом. Один только слух о возможности погрома в Киеве породил едва ли не исход евреев из города, о чем свидетель­ствует выписка из полученного агентурным путем письма от 17 апреля. «Еврейская паника в городе всё усиливается с часу на час — бросаются на поезда и пароходы, куда-нибудь лишь бы уехать… Вся надежда на войска и как будет дейс­твовать администрация». «Бегство евреев из города едва ли многим отличается от панического бегства перед приходом неприятеля. Скверно ещё то, что эту панику теперь нельзя ничем остановить, а она сама собой вызывает в черни повышенное настроение и разжигает страсти; ни одного случая нападения на евреев, но это, положим, ещё ничего не значит. Войскам розданы боевые патроны, по 15 штук на брата, с 19 апреля они должны быть все под ружьем. Полиция упорно отрицает возможность погрома и готовится исключительно к политической демонстрации».

Власть оперативно реагировала на все предпогромные симптомы. Вот пример из Ростова-на-Дону, донесение штабс-капитана Верещагина от 25 апреля 1903 г.: «Имею честь донести Вашему превосходительству, что мною получены сведения о готовящемся в городе Ростове-на-Дону разгроме евреев. Неблагонамеренные противники еврейской нации задумали, между прочим, воспользовать­ся скоплением в городе Ростове-на-Дону многотысячной толпы богомольцев, стекающихся во время перенесения почитаемой иконы Аксайской Божьей Матери, которое со­вершается обыкновенно в одну из суббот в конце апреля или начале мая месяца. Для возбуждения толпы предполагается совершить святотатственное покушение, облить икону не­чистотами, подбросить дохлую собаку или что-либо подобное и, объяснив это надругательством евреев над христианскою святыней, подать повод к их избиению. Слухи о разгроме уже начали проникать в среду босяков на реке Дону, разжигая в них аппетит к возможной наживе». Превентивными мерами в Ростове-на-Дону погром предотвратили.

Но как ни старались полиция и местные власти, за всем не доглядели. 23 августа 1903 г. в местечке Смела Киевской губернии были, выражаясь языком источника, «антиеврей­ские беспорядки». Но самое страшное случилось 29 августа и 1 сентября в Гомеле, где евреев и христиан было поровну. Отряд еврейской самообороны, созданный там Бундом, был из наиболее значительных. Почему-то он не был ликвидиро­ван вовремя полицией. Солженицын, описывая эти события в своей книге, воспользовался «Обвинительным актом по делу о Гомельском погроме». Согласно сведениям из него, погром начат был евреями, чья сплочённость и обладание оружием вместе с ответной ненавистью за Кишинев сподвигали их на месть.

Избиение русских началось с базарной ссоры и перерос­ло в массовое побоище, как и избиение евреев в Кишиневе. И так же, как и в Кишиневе, евреи агрессивно встретили воинскую команду, стараниями которой их скопища были рассеяны к вечеру того же дня.

1 сентября русские предприняли ответное  нападение, которое тоже пресекали полиция и рота солдат. Власть в обоих случаях действовала эффективнее, чем в Кишиневе. При обоюдной ненависти и вооруженной готовности евреев жертв могло быть больше, чем тогда. Были убиты ­— 5 евреев и 4 христиан, пострадало 250 еврейских торговых и жилых помещений.

Солженицын отмечает, что погромная активность с еврейской стороны уже была известна. «Например, в 1899 г. разгласился по России случай „шкловского избиения». В городе Шклове, где жило евреев к русским 9:1, произошло жестокое избиение безоружных — в увольнении со служ­бы — русских солдат евреями. Сенат, рассмотрев эпизод, признал его проявлением племенной и религиозной вражды евреев к христианам, по той же статье, что судили кишинев­ских погромщиков».

В этот же раз в Гомеле перед судом предстали 44 хрис­тианина и 36 евреев. Осудили обе стороны примерно поров­ну. В последующее время, с осени 1903 г. по осень 1904 г., власти оперативно реагировали на все погромные угрозы, о чем свидетельствуют материалы фонда Департамента полиции.

С момента кишиневской трагедии погромная тема быст­ро сделалась предметом энергичных политических спекуля­ций, противостоять которым у власти не было возможности. Клевета и политическая демагогия, раскрученные на этой теме, сразу развились до такой крайней степени, что даже гомельские события ничего уже не могли добавить. Во всем обвиняли власть как организатора погромов, а через нее — политический строй. Со временем это превратилось в устойчивое предубеждение, тем более непоколебимое, что дискриминация евреев в царской России — факт неоспори­мый. Сказалась здесь и закрытость еврейского общества, затруднявшая объективный взгляд на внешнюю среду, и усвоение приобщившимися к русской культуре евреями из русской же среды хронического предубеждения против собственной власти.

В одной из листовок РСДРП сообщалось уже о 100 уби­тых и сотнях раненых в Кишиневе, в ней не только доказы­валось, что власть поддерживала погром своей бездеятель­ностью, но и прямо указывалось, что полиция нанимала боевиков для погрома. Причем по словам листовки, делалось это в апреле, «когда правительство ждет враждебных ему демонстраций рабочих… разжигая племенную ненависть против евреев, оно тем самым хочет задержать революцион­ное движение рабочих. В этой позорной деятельности прави­тельства ему помогает целая армия Сувориных, Крушеванов, Богдановичей; находятся предатели и среди рабочих».

В другой листовке РСДРП, «Кто виноват в Кишиневской резне», доказывалось, что не по вине социалистов произошла трагедия, а по вине власти. «Правительство, русское подлое правительство — вот кто повинен во всех этих ужасах. Разве вся правительственная политика по отношению к евреям не означает: „бей жида!»». И вот, де­скать, темные массы поддались на провокацию. Достойно замечания определение «русское» при слове «правитель­ство». Листовка от Ковенского социал-демократического комитета, написанная на идиш и переведённая в Депар­таменте полиции, тоже обвинявшая во всем власть, ещё более откровенна. «Ко всем ковенским евреям. 6 и 7 апреля в Кишиневе произошло что-то ужасное: масса темных не­отесанных кацапов, раздражённых подлейшими людьми (которые будто бы называются интеллигентами), напали на еврейские кварталы…»

Особенно старался в этой кампании Бунд, воспользовав­шийся удобным моментом натравить своих соплеменников на власть. В одной из его листовок содержатся описания погромных зверств, мародерства солдат, попустительства и даже руководства погромом полицией, а в конце — обви­нение власти в натравливании одного народа на другой и ло­зунг: «Долой самодержавие!! Да здравствует социализм!!» В записке для памяти от 23 сентября в деле Департамента полиции отмечено: слухи о том, что погромы инспирирует правительство, «усиленно распространяются лишь еврей­скими преступными кружками».

Достаточно вспомнить, что представляла собой тогдаш­няя социал-демократия черты оседлости, чтобы удостове­риться в её этническом родстве с Бундом. Замечательно при этом отсутствие эсеров. Социал-демократы, спекулируя на погромной теме, усиленно революционизировали еврейскую среду.

И это хорошо удавалось «друзьям» гонимого народа, о чем свидетельствует выдержка из письма анонимного социал-демократа из Киева в Лейпциг от 30 апреля. «Аги­тационное значение всех этих событий, не преувеличивая, можно сказать, — огромное. Всё еврейское население, что ни час, революционизируется. Спрос на наши листки о погромах громадный. Некоторые даже мирные евреи хранят их, как святыню». Оппозиционная же половина русского общества и без постороннего влияния сразу уверовала в пог­ромное соучастие власти, о чем свидетельствует выписка из полученного агентурным путем письма профессора Вернад­ского от 25 апреля: «Очень упорные идут слухи, что часть всей этой истории вызвана была зубатовской полицией, которая пытается обратить рабочее социал-демократичес­кое движение в антисемитское».

Между тем уже тогда можно было догадаться, что всплеск революционных настроений, стимулированный огульным обвинением власти в организации погромов, приведет к правой реакции и к новым эксцессам. В будущем это аукнулось страшными погромами октября 1905 г., чис­ло жертв которых оказалось несоизмеримо больше числа жертв кишиневского погрома. И только поносимая всеми власть сдерживала реакцию правых.

Как отмечалось в донесении от 17 апреля из Одессы по поводу одного из воззваний Бунда, оно «…достигает совершенно противоположных результатов, чем желал, очевидно, автор, т. к. вместо ненависти к правительству оно лишь разжигает возбуждение христиан против евреев». Началась подготовка новых погромов.

Уже 19 апреля, как это известно из донесения Минско­го жандармского управления, в г. Бобруйске обнаружили написанные от руки листовки «Русского союза», скорее всего надуманной организации, с соответствующим при­зывом. «Распространённая еврейским союзом Царства Польского, Литвы и Юго-Западного края революционная пропаганда в России вызвала настоятельную потребность принять горячее участие всех христиан в искоренении зла, рассеиваемого подлыми ненавистными Христаубийцами всему свету жидами. И так, собратие, вооружайтесь силою и на первую попытку с их жидов стороны учиним Смерть жидам… и сотрем их с лица земли русской на сла­ву и процветание нашего неприкосновенного Отечества. Да здравствует ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ II!!! Да здравствует Россия со всеми своими верноподданными защитниками своего возлюбленного МОНАРХА!»

Из донесения Минского жандармского управления от 5 мая 1903 г. выясняется, что Бунд развернул пропаганду среди еврейских рабочих и евреев вообще по поводу киши­невского погрома в том смысле, что погром — следствие капиталистического строя и желания самодержавного правительства посеять смуту в рабочих организациях, воспользовавшись религиозно-национальной рознью, возбудить ненависть и страсти и тем отвлечь внимание рабочих от своего главного врага — самодержавия. Соци­ал-демократы призывали к демонстрации, сопротивлению полиции и войскам, а в случае погрома к нападению на христиан. «Эта агитация «Бунда» в искажённом виде дошла до христианского общества и среди них возникли разные слухи о том, что в отместку за Кишиневский погром евреи хотят в городе Минске вырезать христиан, причем будто бы и временем осуществления своего плана назначили 6 мая, когда будут из Собора Икону Божьей Матери переносить Духовной процессией в Крупцы, местности в окрестностях Минска, или 14 мая».

Погрома не допустили. Спохватившаяся власть подав­ляла малейшие поползновения против евреев, грозившие перерасти в погром. Но никто этого не желал замечать. Поэтому неудивительно, что авторство приведённой выше листовки «Русского союза» в еврейской среде (известно из «полученного агентурным путем» письма) приписыва­ли начальнику Минского жандармского управления Ва­сильеву, который как раз и принял меры к недопущению погрома.

Антиправительственная агитация РСДРП и ещё входя­щего в нее Бунда была, по сути, грандиозной провокацией. Их целью было не только преобразовать национальную ненависть евреев к русским в ненависть к русской власти, но в среднесрочной перспективе вызвать новые погромы в качестве ответной реакции правых. Те, кто обвинял власть в организации еврейских погромов, на самом деле сами способствовали им.

С другой стороны, политизация межнациональной роз­ни между православными и евреями была в равной степени заслугой правой реакции. Все работали на эту провокацию: одни согласно циничному расчету, подставляя под удар беззащитных соплеменников, другие — по недомыслию, подставляя под удар престиж защищаемого ими самодер­жавия. Пострадавшей же стороной оказались в большей степени евреи, причем самая неповинная беднейшая их часть, а после них — такие же бедняки русские.

Однако старания революционной пропаганды, с учас­тием евреев и без, вместе с неуклюжей агитацией правых, ставшей медвежьей услугой самодержавию, не шли ни в какое сравнение с кампанией дискредитации власти, которую легально развернули либералы и еврейская об­щественность. Это подробно описал Солженицын в своей книге, оттуда приводятся нижеследующее сведения.

«Бюро защиты» евреев, в котором участвовали влиятельные М. Винавер, Г. Слиозберг, Л. Брамсон, М. Кулишер, А. Браудо, С. Познер, М. Кроль, едва узнав о происшествии, сразу же обвинило власть. Они напра­вили в Кишинев известного адвоката Зарудного собирать неопровержимые доказательства причастности власти к организации погромов. И он привез эти доказательства, согласно которым кишиневский погром организовал не­задолго до того командированный в Кишинев ротмистр Левендаль, по указанию которого полиция и солдаты по­могали убийцам и грабителям. Никогда и нигде эти данные не были опубликованы, что и понятно. Зато они обросли слухами. Якобы местный купец Пронин, тот самый Георгий Алексеевич, который помогал русским беднякам, и некий нотариус Писсаржевский планировали погром по инструк­циям Левендаля. Несостоятельность обвинений против последнего подтвердил прокурор В. Н. Горемыкин.

Но всё это не имело значения, когда налицо был соблаз­нительный повод опорочить власть столь ярким способом, не говоря уже о том, чтобы поднять тиражи газет нездо­ровым ажиотажем. Как пишет Солженицын, «вспыхнула и раскатилась газетная и агитационная кампания вкруг погрома — и по прессе российской, и по всей европейской и американской. В Петербурге неистовые газетные статьи стали гласить об убийствах женщин и грудных младенцев, о множестве случаев изнасилования несовершеннолетних девочек, само собою — жен, и в присутствии мужей или родителей; сообщали о вырезанных языках. «Одному еврею распороли живот, вынули внутренности… одной еврейке вбили в голову гвозди насквозь через ноздри» (Санкт-Петербургские Ведомости, 1903, 24 апр. (7 мая), с. 5). Причем Департамент полиции проводил рассле­дования по этим публикациям, и, разумеется, ничего не подтверждалось.

В этих обстоятельствах даже обращения о. Иоанна Кронштадтского и епископа Антония (Храповицкого) (впоследствии, кстати сказать, видного деятеля крайне правых)  с осуждением погрома не привносили успокоения. «Вместо праздника христианского они устроили скверноубийственный праздник сатане», — писал о. Иоанн. «Страшная казнь Божия постигнет злодеев, которые проливают кровь, род­ственную Богочеловеку, Его Пречистой Матери, апостолам и пророкам», — епископ Антоний. Кроме того, Святейший синод издал циркуляр, призывающий духовенство искоре­нять вражду против евреев. По донесению в Департамент полиции из Одессы, обращения Иоанна Кронштадтского и епископа Антония широко и даже себе в убыток печата­ли и распространяли евреи. Вероятно, эти выступления только будоражили еврейскую массу, поэтому полиция в Кишиневе, по донесению ротмистра Левендаля, прекратила распространение газеты «Новости» от 30 апреля с обраще­нием о. Иоанна. Изъяли 3000 экземпляров.

Очернение русской власти продолжалась за рубежом очернением самой России, чему наперебой и целенаправ­ленно способствовали и русская пресса, и «передовое» «общество», а пуще всех общество еврейское. «Бюро защиты евреев» рассылало телеграммы во все столицы: всюду устраивались митинги протеста! Пишет член Бюро: «Мы также послали подробные сведения об ужасных зверствах… в Германию, Францию, Англию, Соединённые Штаты… Впечатление наши сведения всюду производили потрясающее, и в Париже, Берлине, Лондоне и Нью-Йорке происходили митинги протеста, на которых ораторы рисова­ли ужасные картины преступлений, совершённых царским правительством». В лондонских синагогах в религиозной резне обвиняли… Святейший синод. Но особенно старалась европейская и американская пресса. Русский генераль­ный консул в Лондоне, описывая антироссийскую истерику в местной прессе, сообщал, что лондонского мэра газеты поздравляли с его отказом принять приглашение приехать на празднества в Санкт-Петербург. «Если такое положение продлится, то следует предвидеть, что пострадают наши коммерческие дела».

В самой России инспирировали «совершенно секретное письмо» министра внутренних дел В.К. Плеве фон Раабену с указанием в случае погрома не применять против погром­щиков оружие, а только увещевать. Кто-то передал его текст английскому журналисту Д.Д. Брэму, который опубликовал его в лондонской «Тайме» 18 мая 1903 г. Официальное опро­вержение за подписью главы Департамент полиции А. А. Ло­пухина последовало лишь на девятый день, и ему не поверили, Брэма же выслали из России. Солженицын в своей работе убедительно доказал, что Брэм опубликовал фальшивку.

Русская власть опрометчиво взяла себе за правило не реагировать на политические спекуляции иностранной прессы, молчанием своим как бы давая понять, что она выше оправданий и не унизится до отповеди. На самом деле это молчание порождало у клеветников ощущение безнака­занности, а их клевете придавало видимость правды.

Дело дошло до шантажа русского правительства. Об этом писал русский посол в Париже кн. Урусов министру внутренних дел Плеве 13 мая. «В парижской печати су­ществует несколько органов, преимущественно из числа социалистических, враждебных России и Франко-Русскому союзу… ИМПЕРАТОРСКОЕ правительство весьма основа­тельно приняло за правило не обращать внимание на обви­нения и брань этих газет, и я со своей стороны воздержива­юсь в переписке с Вашим Сиятельством от упоминаний о них». Исключение составила очередная статья в газете La Freme, чей редактор еврей Ульман «пользуется самой дур­ной репутацией, он занимается всякими подозрительными делами и особливо шантажом посредством своей газеты. По всей вероятности, он напечатал препровождаемую статью и несколько других соответственного содержания в надежде получить от нас деньги за прекращение предпринятой про­тив России кампании. Меня утверждает в этой мысли тот факт, что все номера, содержащие статьи такого рода, до­ставляются мне по почте безвозмездно от самой редакции». Кн. Урусов обратился к Делькассе, который обещал без судебной огласки административными мерами приструнить зарвавшегося газетчика.

Замечательное обстоятельство: агент Департамента полиции в Вене со ссылкой на редактора политического отдела газеты «Neues Wiener Tageblatt» Мюнца донес, «что все сообщения из Кишинева идут в Европу через Берлин». Из «Обзора важнейших дознаний» за 1902 г. известно также, что Берлин был «наиболее значимым» городом для революционеров «как пункт, откуда идет умело организо­ванное и широкое водворение через границу революцион­ной литературы».

Таким образом, Германия, с одной стороны, способс­твовала антироссийской истерике на Западе, чтобы мешать объединению России с Англией и Францией против себя, а с другой стороны, — как могла, способствовала разложению России изнутри посредством освободительного движения. Для Германии как врага России это вполне логичный об­раз действий. Поразительно другое, заграничная агентура Департамента полиции узнала, что к берлинскому коррес­понденту упомянутой газеты Лессару в Берлине обратились «друзья» министра финансов С.Ю. Витте с просьбой «раз­делать» министра внутренних дел, обещав за это известный гонорар; материал для нападок они обязались доставлять. Какого рода эти материалы — известно.

Те же «друзья» организовали «протест прогрессивных партий» в эту газету. От её редактора, как доносил агент, «протестующие требуют более внимательного отношения к событиям в России… упомянутые лица пытались его убедить, что барон Левендаль действительно послан ми­нистром в Кишинев с исключительной целью организовать там резню».

Роль С.Ю. Витте, тогда министра финансов и врага министра внутренних дел В.К. Плеве, в смуте первых лет XX в. в России будет рассмотрена ниже. В данном случае важно то, что его фальсификации против Плеве сделали должностную заинтересованность этого ошельмованного министра не допустить насилия против евреев ­— заинтере­сованностью личною.

В условия нагнетания антиправительственных страстей в стране и антироссийских настроений за рубежом процесс по делу о кишиневском погроме, проходивший осенью 1903 г., адвокаты-либералы постарались превратить в демонстрацию против самодержавия. Гражданскими истцами на процессе выступали видные адвокаты М. Карабчиевский, О. Грузенберг, С. Кальманович, упомянутый выше А. Зарудный, Н. Соколов. П. Переверзев и еще некоторые пошли адвокатами обвиняемых, чтобы не боялись признать своими подстрекателями власть. Гражданские истцы требовали доследования и привлечения к суду «истинных виновников».

Отчеты о процессе не публиковались: власть стреми­лись приглушить страсти. За них это делали сторонники обвинения. Составляемые ими отчеты пересылались за рубеж через Румынию, усугубляя и без того сильные ан­тироссийские настроения.

Но даже с такой адвокатурой процесс не выявил ви­новность большего числа лиц, чем было обвиняемых на процессе. Кишиневские власти, не сумевшие справиться с ситуацией, в данном случае не в счет, да о них и не вспоми­нали. Замах был ни много ни мало на министра внутренних дел В.К. Плеве и правительство. Когда же ситуация подтвер­дила невозможность привлечения их к суду, гражданские истцы заявили, что «если суд отказывается привлечь к ответственности и наказать главных виновников погрома», то они покидают процесс. Что и было сделано под всеобщее одобрение «передового общества». Суд вопреки ожидаемой за границей необъективности приговорил погромщиков к максимальным наказаниям.

Итогом всей кампании, которую власть проиграла, стало революционизирование не только еврейской среды, но, что гораздо существенней, — русской общественности. Она получила ещё один аргумент для обоснования преступной природы русского самодержавия, которое якобы натравли­вало один народ на другой и организовывало погромы.

Меньшевистский ЦК в июле 1904 г. предписал Бонч-Бруевичу прекратить „высылку партийной литературы токийскому правительству как компрометирующую партию“, а вскоре вовсе отстранил его от руководства партийной экспедицией. Бонч-Бруевич в разговоре с Плехановым возмущался подозрением его в таких „политических гнусностях“, а после, по собственным словам, „тотчас рассказал всё Владимиру Ильичу, и он от души смеялся над «меньшевистскими дурачками»“.

В 1915 г. Плеханов в частной беседе с Г. А. Алексинским сообщил, что „знает, что уже во время Русско-японской войны ленинский центр не брезговал помощью японского правительства, агенты которого в Европе помогали распространению ленинских изданий“.

При этом сам он был не лучше. На VI международном конгрессе II Интернационала, проходившем 26 июля — 7 августа в Амстердаме, Плеханов, по дословному выражению бывшего очевидцем В. А. Поссе, „от имени России при овациях всего зала благодарил сконфуженного японца Катаяму за удары, наносимые японским народом русскому самодержавию“».

С. Павлов — «Опыт первой революции».

А. де Сент-Экзюпери

Таким образом, вместо водворения порядка получился своего рода праздник непослушания властям, участника­ми которого стали не только протестующие, выражавшие свою гражданскую позицию молодые люди, но и отбросы общества, воодушевлённые ощущением безнаказанности».

С. Павлов — «Опыт первой революции».