Наблюдатель

Архив рубрики «Книги и люди»

Рекомендую исследование Н. Ульянова «Происхождение украинского сепаратизма»: http://www.debryansk.ru/~mir17/ukrsep-1.htm . Книга, как говорится, «спорная», но содержащая множество ценных фактов.

Небольшой отрывок:

Украинизация языка, науки, быта, всех сторон жизни, неизбежно должна была привести к мысли и об украинизации Церкви. Это и было сделано, хотя с большим запозданием, как едва ли не последний по времени акт национального творчества сепаратистов. Причина тому, надо думать, — в большой внутренней трудности реформы.

Церковь и без того была «украинской» от рождения. Она возникла в Киеве, учреждена киевскими князьями, служила 900 лет на языке введенном теми же князьями и всем киевским обществом Х-го столетия. То был живой осколок Киевского Государства. Объявив это государство «украинским», самостийники автоматически переносили новое имя на православную Церковь. Теперь приходилось украинизировать украинское.

Кроме того, Грушевскому, как историку, лучше всех было известно, какую самоотверженную борьбу с католичеством выдержал южно-русский народ, защищая церковно-славянский язык. Достаточно почитать Иоанна Вишенского, чтобы видеть, какой поход учинен был против него и какой мощный отпор дан малороссийским народом в ХVI-ХVII в. в. Язык этот был буквально выстрадан и освящен кровью народа. Очевидно, по этой причине, а так­же в целях единения всех славян, Кирилло-Мефодиевское Братство уделило в своем уставе особое внимание церковно-славянскому языку. Провозглашая свободу всякого вероучения, оно требовало «единаго славянского языка в публичных богослужениях всех существующих церквей». Но вот Грушевский, провозгласив «долой славянщину», воздвиг на него гонение. Объяснял он свою ненависть, подобно Огоновскому, «демократическими» соображениями: язык-де мертвый, непонятный народу и полный архаизмов. Но истинная причина заключалась, конечно, не в этом. Церковно-славянский язык служил основой общерусского литературного языка и общерусской литературной традиции, и пока украинский народ чтит его, он не отступит и от общерусской литературной речи. Идея самостийнической Церкви, где бы богослужение производилось на «мове», предопределена львовской политикой Грушевского. Но она, как все начинания сепаратистов, отмечена знаком ничтожного количества последователей.

Летом 1918 г. созван был Всеукраинский Церковный Собор, на котором о. Вас. Липковский поднял вопрос о богослужебном языке. Поставленный на голосование вопрос этот решен был подавляющим большинством голосов в пользу церковно-славянского. Тогда попы-самостийники, без всякого согласия своих прихожан, учинили Всеукраинську Церковну Раду и объявили прежнее православие «панским», солидаризировавшись с точкой зрения униатского катехита Омеляна Огоновского на язык своей Церкви, как «реакционный». «Пора нам, народе украинский, и свою ридну мову принести в дар Богови и цим найкраще им и себе самих освятити и пиднести и свою ридну Церкву збудовати». Самостийники, видимо, не замечали, какой удар наносили своему движению, объявляя 900-летнее церковное прошлое Малороссии не своим, не «ридным».

Никаких чисто конфессиональных Реформ Церковна Рада не произвела, если не считать включения в число церковных праздников «шевченковских дней» 25 и 26 февраля по старому стилю, — причислявшего поэта-атеиста, как бы, к лику святых угодников. Затем последовала украинизация святцев. Перед нами «Молитовник для вжитку украинской православной людности», выпущенный вторым изданием в Маннгейме в 1945 г. Там, греко-римские и библейские имена святых, ставшие за тысячу лет своими на Руси, заменены обыденными простонародными кличками — Тимошь, Василь, Гнат, Горпина, Наталка, Полинарка. В последнем имени лишь с трудом можно опознать св. Аполлинарию. Женские имена в «молитовнике» звучат особенно жутко для православного уха, тем более, когда перед ними значится «мученица» или «преподобная»: «Святыя мученицы Параська, Тодоська, Явдоха». Не успевает православный человек подавить содрогание вызванное такой украинизацией, как его сражают «святыми Яриной и Гапкой». Потом идут «мученицы Палажка и Юлька» и так до… «преподобной Хиври».

В этот день, 23.01/05.02 в 1918 году скончался Василий Розанов.

***

Несите, несите, братцы: что делать — помер. Сказано: «не жизнь, а жисть». Не трясите очень. Впрочем, не смущайтесь, если и тряхнете. Всю жизнь трясло. Покурить бы, да неудобно: официальное положение. Покойник в гробу должен быть «руки по швам». Я всю жизнь «руки по швам» (черт знает перед кем). Закапывайте, пожалуйста, поскорее, и убирайтесь к черту с вашей официальностью. Непременно в земле скомкаю саван и коленко выставлю вперед. Скажут: — «Иди на страшный суд». Я скажу: — «Не пойду».— «Страшно?» — «Ничего не страшно, а просто не хочу идти. Я хочу курить. Дайте адского уголька зажечь папироску».— «У вас Стамболи?» — «Стамболи».— Здесь больше употребляют Асмолова. Национальное».

(15 декаб. 1911).

«В некоторых видах литературы, — говорит в упомянутом выше очерке Дж. Оруэлл, — в частности — в литературной и художественной критике то и дело встречаются длинные пассажи, почти совсем лишенные смысла». Я бы сказал даже, что некоторые виды литературы состоят из таких пассажей. Бессмысленная речь, предназначенная, якобы, только для посвященных, – их отличительная черта.

Хотите пример? Пожалуйста:

Прививание того, что можно назвать боксерским габитусом, то есть определенного набора телесных и ментальных схем, отличающих настоящего боксера, основывается на двойной антиномии. Первая связана с тем, что бокс — это особый вид спорта, находящийся на границе между природой и культурой, своеобразный эмпирически осуществленный пограничный случай практики, и тем, что он в то же самое время требует исключительно сложного, квазирационального управления телом и временем, осуществляемого исключительно практическим образом, без всякого опосредования теорией, на основе неявной и во многом некодифицированной педагогики.

…Превращение в боксера происходит в результате последовательного впитывания ряда телесных и ментальных диспозиций, настолько тесно переплетенных между собой, что происходит стирание различия между физическим и духовным, между тем, что относится к спортивному «таланту», и тем, что связано с моральными способностями и волей. Боксер — это живой привод тела и духа, который снимает противопоставление между действием и репрезентацией и in actu выходит за рамки дихотомии индивидуального и коллективного, которая лежит в основе общепринятых теорий социального действия.

Здесь бессмыслица торжествует.

Приведенный пример взят из журнала «Логос».

Нет, автор «1984» и «Скотного двора» не знал о злоключениях русского языка в XX столетии, хотя и догадывался о них. Однако в 1946 г. он написал очерк под названием «Политика и английский язык», посвященный упадку английской литературной речи. Многие образцы современной прозы, говорит Оруэлл:

«роднят две особенности. Первая — затасканность образов; вторая — отсутствие точности. Автор либо имеет что-то сказать и не может это выразить, либо случайно говорит что-то другое, либо он почти безразличен к тому, есть ли в его словах смысл или нет. Эта комбинация расплывчатостей и обыкновенной неумелости — самая заметная черта современной английской прозы, в особенности всех политических писаний. Как только касаются определенных тем, конкретное растворяется в абстрактном, и сами собой на язык просятся затасканные обороты речи: проза все реже и реже состоит из слов, выбранных ради их значения, и все чаще и чаще — из «фраз», приставляемых одна к другой, как детали сборного курятника».

Всё это выглядит очень знакомо. Перечень «различных трюков, с помощью которых люди увиливают от труда, требующегося для написания прозы», приводимый Оруэллом далее, также хорошо знаком внимательному русскому читателю:

«Умирающие метафоры. Новая метафора помогает мысли, вызывая зрительный образ, тогда как метафора, практически «мертвая» (напр. «железная решимость»), превращается в обычное слово и может быть использована без ущерба для живости. Но между двумя этими типами есть огромная свалка затасканных метафор, которые потеряли свою ассоциативную силу и используются лишь потому, что избавляют человека от труда самому придумывать фразы. Примеры: перепевать на все лады, встать в строй, попирать достоинство, встать плечом к плечу, играть на руку, положить в долгий ящик, лить воду на мельницу, ловить рыбку в мутной воде, внести раскол, на повестке дня, ахиллесова пята, лебединая песня, рассадник порока, буря недовольства, напрасные потуги. Многие из них можно употреблять, не вдумываясь в их значение (почему, например, «раскол»?) Часто смешиваются несовместимые метафоры. — верный признак того, что автору неинтересно, о чем он говорит. Некоторые расхожие метафоры употребляются в неверном смысле, о чем пишущий даже не подозревает. Например: «эпицентр событий» — людям не приходит в голову заглянуть в словарь и выяснить, что такое эпицентр. Или: «внести большую лепту», хотя монета, как известно, была мелкая, и пишущему достаточно было на минуту задуматься, чтобы избежать нелепости.

Операторы или словесные протезы. Они избавляют от труда подыскивать нужные существительные и глаголы и в то же время нагружают предложение лишними слогами, придавая ему вид полновесности. Типичные фразы: служить подтверждением чего-то, положить начало чему-то, достигнуть взаимопонимания с кем-то, объявить беспощадную борьбу чему-то, проявлять тенденцию. к чему-то, послужить делу чего-то, обозначить приоритеты, приложить все усилия для достижения чего-то, прояснить позицию, найти точки соприкосновения, получить право на существование, чинить препятствия, предпринять конкретные шаги, подчеркнуть важность чего-то, дать основание для чего-то. Идея здесь — исключить простые глаголы. Вместо одного слова: сломать, остановить, мешать, поправить, убить — появляется фраза из существительного, прицепленного к глаголу-отмычке: дать, служить, обеспечить, достигнуть. Вдобавок, при всякой возможности действительный залог заменяют страдательным и вместо глаголов употребляются отглагольные существительные (обеспечить усиление вместо усилить). Банальным утверждениям придается вид глубокомысленных путем конструкции не без-. Простые союзы и предлоги заменяются такими фразами, как: в отношении чего-то, тот факт, что, в интересах чего-то, с целью чего-то; а концы предложений спасаются от провалов путем звучных штампов, наподобие: не исключен вариант развития…, оставляет желать лучшего, не подлежит сомнению, заслуживает самого пристального внимания, открывает широкие перспективы.

Претенциозная лексика. Чтобы принарядить простые утверждения и выдать свою предвзятость за научную беспристрастность, пускают в ход такие слова, как: феномен, элемент, адекватный, объективный, категориальный, виртуальный, фундаментальный, когнитивный. Чтобы облагородить некрасивые процессы мировой политики, их обвешивают словами вроде: судьбоносный, исторический, триумфальный, основополагающий, неизбежный, непреклонный, неодолимый, а прославление войны склоняет пишущего к архаике: железный кулак, неприступная твердыня, меч, щит, стяг, клич, воин, полчища, орды, ратный подвиг. Иностранные слова и выражения вроде deus ex machina, coup d’état, mutatis mutandis, sic transit, sine qua non, Gleichschaltung, Weltanschauung, ad infinitum используются, чтобы придать письму культурный и элегантный вид. Никакой реальной нужды в сотнях иностранных выражений, хлынувших в современный английский язык, нет. Плохие авторы, особенно пишущие на политические, научные и социологические темы, находятся во власти представления, будто латинские и греческие слова благороднее саксонских. Марксистский жаргон (гиена, палач, людоедский, мелкобуржуазный, лакей, приспешник, бешеный пес, белогвардейский и пр.) состоит в основном из слов и выражений, заимствованных из русского, французского и немецкого языков. Самый доступный способ придумать неологизм — взять латинский или греческий корень, снабдить его соответствующей приставкой и прицепить в конце — ация или — зировать: генерализирующий, дезинтеграция, финализация, демифологизировать. Это гораздо проще, чем подыскивать английское слово с тем же значением. В результате речь становится еще более невнятной и неряшливой.

Бессмысленные слова. В некоторых видах литературы, в частности — в литературной и художественной критике то и дело встречаются длинные пассажи, почти совсем лишенные смысла. Слова романтическое, пластическое, органика, ценности, человечность, мертвое, естественное, жизненность, используемые в художественной критике, совершенно лишены смысла, поскольку не только сами не указывают ни на какой поддающийся обнаружению предмет, но и читатель от них этого не ожидает. Когда один критик пишет: «Отличительной чертой произведений господина Икс является их наполненность жизнью», а другой автор пишет: «Первое, что поражает в произведениях господина Икс, — это их особая мертвенность», читатель воспринимает это просто как разные мнения. Если бы вместо жаргонных слов мертвое и живое говорилось бы черное и белое, он сразу понял бы, что языком пользуются неправильно. Такой же участи подверглись многие политические слова. Слово фашизм потеряло конкретный смысл и означает только «нечто нежелательное». Каждое из слов демократия, социализм, свобода, патриотический, реалистический, справедливость имеет несколько разных значений, не совместимых друг с другом. Для демократии не только нет общепринятого определения: любой попытке дать его всячески сопротивляются. Большинство людей понимают, что, называя страну демократической, мы ее хвалим; поэтому защитники любого режима настаивают на том, что он демократический, и боятся, что если слову придадут определенное значение, они не смогут его употреблять. Словами такого рода пользуются зачастую нечестно, причем намеренно. То есть человек, пользующийся ими, имеет собственное, личное определение, но позволяет своему слушателю думать, что имеет в виду нечто совсем иное. Такие утверждения, как: «Маршал Петэн был истинным патриотом», «Советская пресса — самая свободная в мире», «Католическая церковь выступает против преследований» всегда произносятся с намерением обмануть. Другие слова с неопределенным значением, используемые более или менее бесчестно, — класс, тоталитарный, прогрессивный, реакционный, буржуазный, равенство».

Речь идет, говорит Оруэлл, не просто о дурном стиле, но о нежелании мыслить:

«Писание в его худшем виде состоит не в выборе слов ради их смысла и не в придумывании образов ради того, чтобы этот смысл прояснить. Оно сводится к складыванию словесных блоков, изготовленных другими людьми, и приданию продуктам презентабельного вида с помощью обмана. Привлекательность этого метода — в его простоте. Проще — и даже быстрее, если набил руку, — сказать: «На мой взгляд, можно предположить без особого риска ошибиться…», чем: «Я думаю». Если пользуешься готовыми фразами, то не только не надо подбирать слова, не надо даже беспокоиться о ритме предложений, ибо эти готовые выражения закруглены уже сами по себе. Когда текст составляется в спешке — например, когда диктуешь стенографистке или выступаешь с речью, ты поневоле сбиваешься на претенциозный стиль. Такие хвосты, как: «заслуживает самого пристального внимания» или «открывает широкие перспективы сотрудничества», спасают любое предложение от ухаба в конце. Используя затасканные метафоры и сравнения, ты избавляешь себя от умственных усилий, но ценой того, что смысл становится туманным — не только для читателя, но и для тебя самого. В этом отношении показательны смешанные метафоры. Единственная цель метафоры — вызвать зрительный образ. Когда эти образы сталкиваются: «фашистский спрут пропел свою лебединую песню», «в горнило классовых боев брошены последние козыри реакции», можно не сомневаться, что пишущий не видит мысленно предметов, о которых ведет речь; другими словами, не думает».

И вот что он предлагает в качестве правил для пишущего и говорящего по-английски:

1. Никогда не пользоваться метафорой, сравнением или иной фигурой речи, если они часто попадались в печати.

2. Никогда не употреблять длинного слова, если можно обойтись коротким.

3. Если слово можно убрать — убрать его.

4. Никогда не употреблять иностранного выражения, научного слова или жаргонного слова, если можно найти повседневный английский эквивалент.

5. Лучше нарушить любое из этих правил, чем написать заведомую дичь.

Я думаю, эти правила были бы очень хороши и для нас.

Прочитать полностью очерк «Политика и английский язык» можно на сайте www.orwell.ru.

П. Б. Струве, «Дневник политика (1925-1935)». Русский Путь, YMCA-Press, 2004.

Вот редкий пример того, как не следует издавать книги. Издание пестрит самыми изощренными, если так можно сказать, опечатками, а уж о переводах иностранных выражений, которые можно найти в примечаниях, нельзя даже сказать, что в них много ошибок: они, чаще всего, неверны с начала и до конца. Выпустило это удивительную книгу издательство «Русский Путь»; еще более удивительно, что ответственным редактором ее числится Н.А.Струве, родич знаменитого автора…

Бросающийся в глаза порок этого издания – совершенно фантастическая, произвольная замена одних слов и выражений другими. Например, вместо слов из первого столбца мы читаем слова из второго:

Не имея в руках оригинала, я мог только догадываться об истинном смысле искаженных выражений – но в приведенных случаях догадаться было нетрудно.

Не поздоровилось многочисленным русским и иноязычным цитатам. Например, знаменитая фраза Струве о «капиталистической выучке» печатается в следующем виде: «Признаем нашу некультурность и пойдем на выручку капитализма» (вместо «на выучку к капитализму»). Цитата из евразийской листовки 1920-х годов звучит как: «Долой атеистический атеизм!», то есть довольно загадочно.

Неточность воспроизведения иностранных цитат уступает только фантастичности переводов. К примеру, в одном примечании шекспировская цитата «Though this be madness, yet there is a method in it» (из «Гамлета») напечатана с «de madness» вместо «be madness», а перевод, вместо общеизвестного «В этом безумии есть своя система», гласит: «Этой идее нельзя отказать в известной стройности». Французскому выражению «mal placé» («неуместный») также не повезло. В одном месте оно напечатано как «al placé» и переведено под строкой как «прилюдно, на площади», а в другом переводится как «во вред, как назло». Выражение «Nouveaux principes d’économie politique» («Новые принципы политической экономии») переведено как «Новые принципы экономической политики», то есть наоборот. Латинское выражение «optima forma» («в наилучшем виде») переводится как «оптимальная форма». Другое латинское выражение, «Ad majorem diaboli gaudium» («к вящей радости диавола») переводится как «к вящей славе дьявола» (то есть, подобно всем остальным переводам, методом произвольных фантазий). Перечислять подобные ляпсусы можно долго.

Сам по себе удивителен язык примечаний. Там можно встретить такие выражения как «прогремел взрыв», «лига по борьбе» или (вот уж не ожидал) «признательные показания»…

Перечисленное, конечно, не исчерпывает всего запаса. Небрежностей, ошибок, искажений так много, что выписывать просто устает рука.

Жаль видеть серьезную книгу серьезного автора – настолько искалеченной погрешностями издания.

В 1871 году вышла в Петербурге книга Н. Я. Данилевского: «Россия и Европа». Положения Данилевского вдохновили К. Н. Леонтьева; а в более отдаленном будущем – Шпенглера и Тойнби. Главные мысли этой книги: нет «всечеловеческого», есть национально-культурное; славянскому культурно-историческому типу принадлежит следующая страница в истории. О второй мысли я думаю, что это скорее мечта, чем гипотеза или предсказание. Уже Леонтьев по поводу «всеславянства» как культурной силы, повторяя слова некоего дипломата, писал, что «славян прежде того надо выдумать». Русский народ в XX веке, действительно, попытался своеобразно исполнить предсказания Данилевского и Леонтьева, но эта попытка (говорю о русской революции) закончилась провалом. Русская революция хотела бы создать новый культурный тип, но не преуспела. (Об этом, между прочим, можно прочитать в моей книжке «Идейность и культура».) Поэтому мечты (или предсказания) Данилевского мы обсуждать здесь не будем. Гораздо бесспорнее его мнения о культурном прогрессе и его движущих силах.

«Прогресс, – говорит Данилевский, – состоит не в том, чтобы все шли в одном направлении, а в том, чтобы всё поле, составляющее поприще исторической деятельности человечества, исходить в разных направлениях». У истории нет определенной цели – кроме, разве что, воплощения всех возможных сторон человечности. Деятели на этом поприще – независимые культурно-исторические типы, каждый из которых решает вечные, неизменно перед человечеством стоящие задачи независимо от других. «Ни одна цивилизация не может гордиться тем, чтоб она представляла высшую точку развития, в сравнении с ее предшественницами или современницами, во всех сторонах развития». Список прежде бывших и ныне живущих культурных типов я приводить здесь не буду, однако скажу, что завершает его тип славянский – еще не созданный…

«Или положительная деятельность самобытного культурно-исторического типа, или разрушающая деятельность так называемых бичей Божьих, предающих смерти дряхлые (томящиеся в агонии) цивилизации, или служение чужим целям в качестве этнографического материала – вот три роли, которые могут выпасть на долю народа».

Но как же «общечеловеская цивилизация», о которой столько говорят начиная с XIX столетия, и которую в наши дни готовы насаждать в России, на Балканах, на Ближнем Востоке? «Нет, – отвечает Данилевский, – никакой общечеловеческой, то есть окончательно разрешающей вечные вопросы цивилизации нет»:

«Понятие об общечеловеческом не только не имеет в себе ничего реального и действительного, но оно уже, теснее, ниже понятия о племенном или народном; ибо это последнее, по необходимости, включает в себя первое и, сверх того, присоединяет к нему нечто особое, дополнительное, которое именно и должно быть сохраняемо и развиваемо, дабы родовое понятие о человечестве <...> получило всё то разнообразие и богатство, к какому оно способно. Следовательно, общечеловеческого не только нет в действительности, но и желать быть им – значит довольствоваться общим местом, бесцветностью, отсутствием оригинальности – одним словом, довольствоваться невозможной неполнотой. Иное дело – всечеловеческое, которое надо отличать от общечеловеческого; оно, без сомнения, выше всякого отдельно-человеческого, или народного; но и оно состоит только из совокупности всего народного, во всех местах и временах существующего и имеющего существовать; оно несовместимо и неосуществимо в какой бы то ни было одной народности; действительность его только разноместная и разновременная. Общечеловеческий гений не тот, кто выражает – в какой -либо сфере деятельности – одно общечеловеческое, за исключением национально-особенного (такой человек был бы не гением, а пошляком в полнейшем значении этого слова), а тот, кто, выражая вполне, сверх общечеловеческого, и всю свою национальную особенность, присоединяет к этому еще некоторые черты или стороны, свойственные другим национальностям, – почему и им делается в некоторой степени близок и понятен, хотя и никогда в такой же степени, как своему народу».

Во «всечеловеческом», как рисует его Данилевский, трудно не узнать демократическую массовую культуру: «не гениальность, а просто пошлость». К этому «всечело­веческому» мы присоединились в конце 80-х гг. прошлого века, и русская культура, без того подрубленная революцией, никак не может от этого присоединения оправиться. Не говорю уже о том, что кроме «культурного» (с позволения сказать) есть еще и простое политическое давление, оказываемое «Европой» (как говорили во времена Данилевского) – или, точнее, Америкой на все страны, которые пока еще не разделяют ее политической веры. С глубоко скрытой иронией Данилевский говорит об этом:

«Если бы где-либо и когда-либо существовала общечеловеческая цивилизация, то, очевидно, должно было бы желать в ее интересах, чтоб этот способ распространения [колонизация] был повсеместно употреблен, то есть чтобы других народов, кроме выработавших эту общечеловеческую цивилизацию, вовсе не было, точно так, как, например, в интересах земледелия весьма было бы желательно, чтобы никаких сорных трав на земле не было; и пожалуй, как позволительно земледельцу всеми мерами их уничтожать, так было бы позволительно распространителям единой общечеловеческой цивилизации уничтожать прочие народы, служащие более или менее тому препятствием. <...> Если же такая метода, не раз, впрочем, с успехом употребленная в Америке и других местах, показалась бы слишком радикальной, то во всяком случае следовало бы народы и государства, не принадлежащие к общечеловеческому культурному типу, лишать силы противодействия, то есть политической самобытности (хотя бы то было посредством пушек или опиума, как говорится, не мытьем, так катаньем), дабы обратить их со временем в подчиненный, служебный для высших целей этнографический элемент, мягкий, как воск и глина, и принимающий без сопротивления все формы, которые ему заблагорассудят дать».

В наши дни вырабатывается новая мировая империя, хотя бы и в самых демократических формах. Многие думают, будто эти формы – залог всего хорошего; к ним только бы присоединиться, и сразу Россия станет и богатой, и культурной… На это Данилевский отвечает:

«Всемирная ли монархия, всемирная ли республика, всемирное ли господство одной системы государств, одного культурно-исторического типа – одинаково вредны и опасны для прогрессивного хода истории, в единственно справедливом смысле этого слова, ибо опасность заключается не в политическом господстве одного государства, а в культурном господстве одного культурно-исторического типа, каково бы ни было его внутреннее политическое устройство. Настоящая глубокая опасность заключается именно в осуществлении того порядка вещей, который составляет идеал наших западников: в воцарении не мнимой, а действительной, столь любезной им, общечеловеческой цивилизации. Это было бы равнозначительно прекращению самой возможности всякого дальнейшего преуспеяния или прогресса в истории внесением нового миросозерцания, новых целей, новых стремлений, всегда коренящихся в особом психическом строе выступающих на деятельное поприще новых этнографических элементов».

Как будто в наши дни сказано. Правда, сила, наступающая на мир ради «господства одной цивилизации, одной культуры», в наши дни гораздо сильнее, чем прежде. Старая Европа верила, что несет покоряемым народам «прогресс»; Америка наших дней убеждена в большем: в том, что несет им Истину. Либерализм стал «идеологией», почти религией. Его нужно проповедать до края земли – несмотря на всё сопротивление тех, кто не желает себе благодеяний насильно. Надеюсь, этот благочестивый замысел не будет успешен. Если во времена Данилевского Европа сияла на вершине своего развития, как видимый всему миру факел, то теперь этот факел всё больше и больше чадит. Только необыкновенное материальное благополучие масс и постепенность нравственного одичания мешают заметить, что общество это прошло свою вершину и находится на всё более крутом спуске…

Закончу этот беглый и неполный обзор, даже не обзор – напоминание о глубоком и умном писателе, словами Данилевского:

«Для того, чтобы культурородная сила не угасла в человеческом роде вообще, необходимо, чтобы носителями ее являлись новые деятели, новые племена, с иным психическим строем, иными просветительными началами, иным историческим воспитанием, а следовательно, надо место, где могли бы зародиться эти семена нового, надо, чтобы не было всё подчинено влиянию, а тем менее власти одного культурно-исторического типа. Большей клятвы [проклятия] не могло бы быть наложено на человечество, как осуществление на земле единой общечеловеческой цивилизации. Всемирное владычество должно, следовательно, страшить не столько своими политическими последствиями, сколько культурными. Не в том дело, чтобы не было всемирного государства, республики или монархии, а в том, чтобы не было господства одной цивилизации, одной культуры, ибо это лишило бы род человеческий одного из необходимейших условий успеха и совершенствования – элемента разнообразия».

Любопытная книга встретилась мне в интернете: Виктор Клемперер, «LTI. Язык Третьего Рейха. Записная книжка филолога». Язык как отражение образа мыслей эпохи, вот предмет этой книги.

«Нацизм въедался в плоть и кровь масс через отдельные словечки, обороты речи, конструкции предложений, вдалбливаемые в толпу миллионными повторениями и поглощаемые ею механически и бессознательно. Принято истолковывать дистих Шиллера об «образованном языке, что сочиняет и мыслит за тебя» чисто эстетически и, так сказать, безобидно. Удачный стих, написанный «образованным языком», еще не доказывает поэтического таланта его автора; довольно легко создать себе ореол поэта или мыслителя, пользуясь культивированным языком.

Но язык не только творит и мыслит за меня, он управляет также моими чувствами, он руководит всей моей душевной субстанцией, и тем сильнее, чем покорнее и бессознательнее я ему отдаюсь. А если образованный язык образован из ядовитых элементов или служит переносчиком ядовитых веществ? Слова могут уподобляться мизерным дозам мышьяка: их незаметно для себя проглатывают, они вроде бы не оказывают никакого действия, но через некоторое время отравление налицо».

Исследование Клемперера тем более интересно, что многие черты «newspeak» («новоречи», по выражению Дж. Орвелла) национал-социалистического государства совпадают с чертами «новоречи» социалистической. Вот, например:

«Можно сформулировать очень простое правило для использования иностранных слов. Примерно так: применяй иностранное слово только там, где ты не можешь найти полноценной и простой замены в немецком, но если она имеется, используй ее.

LTI нарушает это правило двояким образом: то он пользуется (кстати, по указанным причинам реже) приблизительными немецкими соответствиями, то без всякой нужды хватается за иностранное слово. Когда он говорит о терроре (воздушном, авиатерроре, но и, конечно, об ответном терроре) и об Invasion (интервенции), то все же не покидает наезженной колеи, но Invasoren («интервенты») – новое слово, а «агрессоры» – становится излишним; что касается глагола «ликвидировать», то под рукой оказывается ужасно много эквивалентов: убивать, истреблять, устранять, казнить и т.д. Вот и постоянно встречающееся выражение «военный потенциал» можно было бы легко заменить на «уровень вооружения» и «оборонные возможности». Ведь сумели же гильотинировать слово Defaitismus (хотя его и постарались слегка онемечить в написании Defätismus), заменив его Wehrkraftzersetzung («разложением воинского духа»).

Каковы же основания для предпочтения звучных иностранных слов, продемонстрированного здесь на нескольких примерах? В первую очередь – именно звучность, и если перебрать все возможные мотивы, то опять-таки звучность и стремление заглушить некоторые нежелательные моменты.

Гитлер – самоучка, он даже не полуобразованный: максимум, о чем здесь может идти речь, – не о половине, а об одной десятой. (Чего стоит только немыслимая галиматья его речей в Нюрнберге о культуре; более жутким, чем этот бред безумца, может быть только подобострастие, с которым все это восхищенно воспринималось и цитировалось.) Он, как фюрер, похваляется одновременно и своей неотягощенностью «так называемым образованием прошлой эпохи», и самостоятельно приобретенными знаниями. Иностранными словами щеголяет любой самоучка, и они временами мстят ему».

Как это напоминает наш революционный жаргон! Полуграмотная, пересыпанная ненужными иностранными словами речь партийных «активистов» (вот слово, достойное книги об LTI) породила слепой современный жаргон, которыми говорят бандиты и члены Государственной Думы: «реальная конкретная ситуация, регулирование позиции регионов, активизация систематического криминалитета»… Надо заметить, что у преступного мира язык коммунистической власти вообще вызывал почтение; не случайно распространились в его речи излюбленные коммунистами слова «реальный, конкретный, авторитетный»… Родство душ, надо полагать, сыграло свою роль.

Хорошо было бы увидеть такое же исследование, но посвященное русскому языку революционной эпохи. Хорошо – но маловероятно. Плуг большевизма вспахивал почву глубже; его борозда пролегла не на 12 лет (1933-1945), а на 74 года (1917-1991)… Безъязыкая Россия наших дней не знает и не чувствует, что она потеряла.

«В лице его, – говорит о Леонтьеве Розанов, – добрый русский Бог дал доброй русской литературе доброго писателя. И только. Но мысли его? Они зачеркиваются одни другими. И все opera omnia его – ряд «перекрещенных» синим карандашом томов. Это прекрасное чтение. Но в них нечего вдумываться».

Удивительно, что характеризуя Леонтьева, Розанов с большой точностью дал определение себе самому. «Прекрасное чтение» и «мысли зачеркиваются одни другими», это ли не «Уединенное» и «Опавшие листья»?

Приложить эти слова к Леонтьеву очень трудно, почти невозможно. Сказано ли это Розановым нарочно, с обычной для него намеренной несправедливостью, или в его эпоху предвидения и оценки Леонтьева еще не казались столь важными и точными, как теперь? Возможно и то, и другое.

Нам с вами, после всех несчастных опытов XX столетия, книги Леонтьева дают множество поводов задуматься. Его мысли отнюдь не «зачеркиваются одни другими». Они вполне последовательны, как в оценке прошлого и настоящего, так и в предвидении ближайшего будущего. Уязвимая точка Леонтьева – та же, что у всех мыслителей, которые дерзают не только объяснять настоящее и предсказывать будущее, но и давать практические советы. «Советы» Леонтьева не во всём, скажем так, хороши, и во многом неисполнимы. Но такова судьба всех политических мыслителей, начиная с Платона. Только мысли разрушителей оказываются удобны для исполнения; только отрицательные мечтания находят себе воплощение. Смею даже думать, что ни один положительный мыслитель не видел воплощения в жизни своих идей.

Однако в своей критической части Леонтьев довольно последователен и, как показало время, точен. Чтобы не говорить много: в жизни государств Леонтьев видел применение некоего закона, общего всем единствам органическим и духовным. Этот «триединый закон» ведет общество, через первоначальную простоту, к «цветущей сложности» и затем – к вторичному упрощению и распаду. Европа XIX века, прожив свою историческую жизнь, на всех парусах, сознательно – в отличие от всех бывших прежде народов и царств – несется к опрощению, уничтожению всех сложных форм в быте, культуре и мысли: к торжеству демократии и среднего человека. Этот диагноз, я думаю, не нуждается в подтверждении.

«Вся Европа с XVIII столетия уравнивается постепенно, смешивается вторично. Она была проста и смешанна до IX века: она хочет быть опять смешанна в XIX веке. Она прожила 1000 лет! Она не хочет более морфологии! Она стремится посредством этого смешения к идеалу однообразной простоты – и, не дойдя до него еще далеко, должна будет пасть и уступить место другим».

Если прежние царства опрощались и падали силой внешних неодолимых причин, то современный мир идет к этой цели добровольно, даже торопится, как бы раньше успеть.

«До времен Цезаря, Августа, Св. Константина, Франциска I, Людовика XIV, Вильгельма Оранского, Питта, Фридриха II, Перикла, до Кира, или Дария Гистаспа и т. п. все прогрессисты правы, все охранители неправы. Прогрессисты тогда ведут нацию и государство к цветению и росту. Охранители ошибочно не верят ни в рост, ни в цветение или не любят этого цветения и роста, не понимают их.

После цветущей и сложной эпохи, как только начинается процесс вторичного упрощения и смешения контуров, т. е. большее разнообразие областей, смешение сословий, подвижность и шаткость властей, принижение религии, сходство воспитания и т. п., как только деспотизм формологического процесса слабеет, так, в смысле государственного блага, все прогрессисты становятся неправы в теории, хотя и торжествуют на практике. Они неправы в теории, ибо, думая исправлять, они разрушают; они торжествуют на практике, ибо легко идут по течению, стремятся по наклонной плоскости. Они торжествуют, они имеют громкий успех.

Все охранители и друзья реакции правы, напротив, в теории, когда начинается процесс вторичного упростительного смешения; ибо они хотят лечить и укреплять организм. Не их вина, что они ненадолго торжествуют; не их вина, что нация не умеет уже выносить дисциплину отвлеченной государственной идеи, скрытой в недрах ее!

Они, все-таки, делают свой долг и, сколько могут, замедляют разложение, возвращая нацию, иногда и насильственно, в культуру создавшей ее государственности.

До дня цветения лучше быть парусом или паровым котлом; после этого невозвратного дня достойнее быть якорем или тормозом для народов, стремящихся вниз под крутую гору, стремящихся нередко наивно, добросовестно, при кликах торжества и с распущенными знаменами надежд, пока какой-нибудь Седан, Херонея, Арбеллы, какой-нибудь Аларих, Магомет II или зажженный петролеем и взорванный динамитом Париж не откроют им глаза на настоящее положение дел».

Далее, Леонтьев не видит как в России, так и в других славянских народах, никакой самобытной культурной силы, которая могла бы стоять рядом с Западом на равных с ним правах. В так называемой «русификации», проводимой русскими на национальных окраинах (кроме Польши и Финляндии), он видит только поверхностную европеизацию, в которой нет ничего собственно-русского. Вместо «славянофильства», говорит он, нам нужно «культурофильство»: самобытная национальная культура вместо верхушек европейской цивилизации, заимствованных со времен Петра. О национальном лице русской интеллигенции он говорит слова резкие, но исключительно справедливые, более того – совершенно оправданные всеми последующими событиями:

«Народ рано или поздно везде идет за интеллигенцией. Интеллигенция русская стала слишком либеральна, т. е. пуста, отрицательна, беспринципна. Сверх того, она мало национальна именно там, где следует быть национальной. Творчества своего у нее нет ни в чем; она только всё учится спокон веку у всех и никого ничему своему не учит и научить не может, ибо у нее нет своей мысли, своего стиля, своего быта и окраски. Русская интеллигенция так создана, что она чем дальше, тем бесцветнее; чем дальше, тем сходнее с любой европейской интеллигенцией; она без разбора, как огромный и простодушный страус, глотает всё: камни, стекла побитые, обломки медных замков (лишь бы эти замки и стекла были западной фабрики). Страус не может понять, что стекло режет желудок и что медь, окислившись, отравит его.

Русская интеллигенция не в силах различить стекла и меди от настоящей пищи. Она жрет что попало и радуется.

Строгое, осмысленное православие, простое сердцем и мудрое разумом, стало слабо у этого страуса.

Окисленная медь европейского либерализма уже давно отравила его, его давно уже несет космополитическим flux’ом, а он все еще наивно глядит вокруг и только ищет, нет ли еще где-нибудь такого же, только покрепче?»

Если же положение не изменится, предсказывает Леонтьев о русском народе,

«через какие-нибудь полвека, не более, он из народа-«богоносца» станет мало-помалу, и сам того не замечая, «народом-богоборцем», и даже скорее всякого другого народа, быть может. Ибо, действительно, он способен во всем доходить до крайностей».

Это предсказание, сделанное в 1891 году, оправдалось гораздо ранее, чем думал Леонтьев: всего через какие-то 26 лет.

Продолжать выписки, подтверждающие остроту и глубину мыслей Леонтьева (и, в свою очередь, опровергающие Розанова) можно и далее; здесь нет для этого места… Но чего же он ждал для России, в том случае, если падение Европы ее не затронет?

«Мы не осуществили еще в истории назначения нашего; мы можем думать и мечтать об этом назначении весьма различно. Но несомненно и то, что мировое назначение у нас есть; ясно и то, что оно еще не исполнено. Мировое не значит – сразу и просто космополитическое, т. е. к своему равнодушное и презрительное. Истинно мировое есть прежде всего свое собственное, для себя созданное, для себя утвержденное, для себя ревниво хранимое и развиваемое, а когда чаша народного творчества или хранения переполнится тем именно особым напитком, которого нет у других народов и которого они ищут и жаждут, тогда кто удержит этот напиток в краях национального сосуда?»

Боюсь, что эта его мысль, совершенно справедливая в отношении национального творчества вообще, по отношению к России действительно перечеркнута историей…

Нет, я не возьмусь говорить сейчас широко и подробно о специфически розановском отношении к правде. Об этом много говорили и прежде. Уже в 1900-е годы на нем было клеймо двурушника. Струве говорил, более точно, о его «нравственной невменяемости»… Розанов (и это характерная черта его дарования) смотря на вещь, был способен видеть только одну сторону истины, и притом именно ту, какую хотел видеть, смотря по настроению и по требованиям минуты. Так он судит обо всём, в том числе и о своем учителе К. Леонтьеве. Раскрыв наугад «Опавшие листья», находим такой, например, пассаж:

«Что же такое весь Леонтьев?

В 35-ть лет он кажется старцем и гением, потрясшим Европу. В 57 лет он кажется мальчиком, охватившим ручонками того «кита», на котором земля держится.

Этот «кит» – просто хороший воздух и «все здоровы». Да чтобы немножко деньжонок в мошне.

Кит нисколько не худой и ни мало не «вор». Леонтьев захотел отрастить у него клыки и «чтобы глаза сверкали». Но кит отвечает ему: «мясного я не ем», а глаза – «какие дал Бог».

Как многое у Розанова, это сказано блестяще; но верно ли? «Хороший воздух и все здоровы, да немножко денег в мошне?» Неужели именно об этом с презрением и ненавистью говорил Леонтьев? Послушаем и его.

«Для ниспровержения последних остатков прежнего государственного строя Европы не нужно ни варваров, ни вообще иноземного нападения: достаточно дальшейшего разлития и укрепления той безумной религии эвдемонизма, которая символом своим объявила: «Le bien-être matérial et moral de l’humanité»

Как видим, Леонтьев говорит не о «все здоровы», не о «немножко денег в мошне». Говорит он о благосостоянии, взятом как последняя и окончательная цель; о религии земного благосостояния, устраняющей все высшие ценности как ненужные. Словом, о том, что сделало на Западе, а особенно в Северной Америке, такие устрашающие успехи на протяжении XX века. Так есть клыки у «кита» или нет?

«Материальное благополучие Запада есть лучшее свидетельство истинности атеизма, так как только отвергнув все духовные ценности прошлого, Запад добился этого благополучия».

Это уже не Леонтьев. Так говорит один современный американский профессор. Ход мыслей весьма любопытный. С одной стороны, как всем известно, «после этого – не значит вследствие этого»; с другой – какая-то доля справедливости в этой мысли, может быть, и есть, в том смысле, что духовные ценности враждебны, противоположны материальному благополучию, т.е. Силе. Эта мысль давно известна христианству, и кто отец земной силе, оно издавна знает…

Так всё-таки, пожалуй, у «кита» есть клыки, и сам кит – не вполне кит. И мясо он ест, и о Боге не вспоминает… Я не скажу даже, что Розанов здесь лжет (это понятие к нему неприменимо). Он просто подменяет одно другим; самонадеянного гордеца, врага Бога и всей прежней культуры, он подменяет смиренным лавочником из грибной лавки… Подмены, увы, не спрятать за всем блеском розановского стиля.

Леонтьев произносит свои знаменитые слова:

«О, тучная, усыренная кровью, но живописная гора всемирной истории! С конца прошлого [XVIII] века ты мучаешься новыми родами. И из страдальческих недр твоих выползает мышь! Рождается самодовольная карикатура на прежних людей, средний рациональный европеец, в своей смешной одежде, неизобразимой даже в идеальном зеркале искусства; с умом мелким и самообольщенным, со своей ползучей по праху земному практической благонамеренностью!

Нет! никогда еще в истории до нашего времени не видал никто такого уродливого сочетания умственной гордости перед Богом и нравственного смирения перед идеалом однородного, серого, только рабочего и безбожно-бесстрастного всечеловечества!

Возможно ли любить такое человечество?!.

Не следует ли ненавидеть не самих людей, заблудших и глупых, а такое будущее их, – всеми силами даже и христианской души?!.

Следует! Следует! Трижды следует! Ибо сказано: «Возлюби ближнего твоего и возненавидь грехи его!…»

И об этом Розанов, в минутном настроении (потому что весь Розанов – это не мысли, а настроения), так уютно и мило говорит: «просто хороший воздух и «все здоровы»»… Нет, тут что-то большее. То, что видел еще неясно Леонтьев и что так ясно, ужасающе ясно видим мы. А правда? Правда не на стороне Розанова. Простая добросовестность заставляет признать, что не о благодушии малой, но спокойной жизни толковал его учитель.

Замечательные слова Розанова:

«Механизм гибели европейской цивилизации будет заключаться в параличе против всякого зла, всякого негодяйства, всякого злодеяния: и в конце времен злодеи разорвут мир.

Заметьте, что уже теперь теснится, осмеивается, пренебрежительно оскорбляется всё доброе, простое, спокойное, попросту добродетельное. Он зарезал 80-летнюю бабку и ее 8-летнюю внучку. Все молчат. «Не интересно». Вдруг резчика «мещанин в чуйке» («Преступление и наказание») полоснул по морде. Все вскакивают: «он оскорбил лицо человеческое«, он «совершил некультурный акт».

Так что собственно (погибнет) не от сострадательности, а от лжесострадательности… В каком-то изломе этого… Цивилизации гибнут от извращения основных добродетелей, стержневых, «на роду написанных», на которых «всё тесто взошло». В Греции это был ум, ςοφια, в Риме – volo, «господствую», и у христиан – любовь. «Гуманность» (общества и литературы) и есть ледяная любовь…

Смотрите: ледяная сосулька играет на зимнем солнце и кажется алмазом.

Вот от этих «алмазов» и погибнет всё.

Это – из «Опавших листьев». А ведь знакомо!.. Вспомните недавнюю «карикатурную бурю». Кого жалели, кого одобряли? Правильно: редактора газеты, на страницах которой была допущена непристойность. Возмущенные же оскорблением своей религии мусульмане «совершили некультурный акт» и показали свою «незрелость»…