Наблюдатель

Третий месяц морозы за двадцать. Морозом нас удивить трудно, но три месяца кряду, без передышки – это немного слишком. На странные мысли наводят эти морозы; а на какие именно – я сейчас расскажу.

На днях, покупая что-то в магазине, я обратил внимание на сумму: 66 рублей и 60 копеек.

— Нехорошая сумма, — произнесла кассирша.

— Всё же не 666, число зверя, выходящего из бездны, “кто имеет ум, тот сочти его”, — ответил я.

Но кассирша упорствовала, и даже невинные 66 рублей с 60 копейками беспокоили ее.

— Будь я на месте зверя из бездны, — сказал я доверительно, — в такую погоду я сидел бы в своей теплой бездне и не торопился бы никуда выходить!

— Но вы-то не зверь, — без уверенности ответила кассирша.

— К счастью! — сказал я, взял сдачу и отправился восвояси.

На странные мысли наводят эти морозы…

Приведу часть авторского предисловия к замечательной книге С. П. Мельгунова “Трагедия адмирала Колчака”. (Кстати, если бы создатели известного фильма “Адмирал” прочли эту книгу, они удержались бы от многочисленных, иногда просто фантастических неточностей.)

«Дело не в законах, а в людях»…

А. В. Колчак

Свою книгу я назвал «Трагедией адмирала Колчака», хотя, в сущности, о личной трагедии «Верховного прави­теля» в Сибири буду говорить мало. А. В. Колчака я не знал и никогда не видел. Его облик рисуется мне только с чужих слов и из замечательного исторического документа, если не вышедшего из-под его пера, то непосредственно им созданного. Я имею в виду показания Колчака во время допроса следственной комиссией «революционного Правительства» в Иркутске в 1920 г. Достаточно прочесть этот литературный памятник, чтобы проникнуться величайшей симпатией к фигуре сибирского «диктатора», тра­гические черты которого отмечают и противники [напр., Б. Павлу в «Чехословацком Дневнике», № 269].

Да, в жизни этого человека была действительно дра­ма. И заключалась она не только в том, что свои личные интересы он, как и многие в годы гражданской войны, принес в жертву общественному долгу. Наука влекла его к себе в юности. Отважный путешественник и исследователь-гидролог, мечтавший открыть Южный полюс и совершивший в 1903 г. смелое путешествие на Крайний Север в поисках экспедиции бар. Толля, — он был од­ним из тех, кто посвятил себя возрождению русского флота после японской войны. Пришла затем европейская война. С энтузиазмом Колчак погрузился в атмосферу военных действий, считая победу Германии величай­шим злом для России.

Прочитать остальную часть записи »

В журнале Neizvestniy1918 опубликован любопытный французский плакат времен Первой Великой войны:

“Не удалось оружием, – говорит Германия, – вот мой последний способ!” (На левой руке фрау Германии, протянутой в русский тыл, видна надпись: “большевизм”.)

В те времена не все на Западе были так простодушны, как кажется теперь.

90 лет назад был бессудно убит большевиками Правитель России, адмирал Колчак.

На рисунке – эмблема Всероссийского правительства в Омске (источник).

Кажется, на этот раз обойдется без “революции”.

За снимок спасибо автору журнала drugoi.livejournal.com .

У Мориса Бэринга есть очень любопытная книжка под названием “Русские люди” (“Russian People”). Издана она еще в начале XX века и с тех пор основательно забыта. Даже список сочинений Бэринга в Wikipedia не упоминает о ней. Со временем я надеюсь перевести ее целиком, или почти целиком, а пока что – вот замечательный отрывок, характеризующий западное знание, а точнее – незнание о России:

“Я часто слышал, как о России говорят люди, которые в ней никогда не бывали, и понял, что их представления весьма подобны тем, какие были когда-то у меня самого.

Представления эти можно описать так: страна, где почти нет лета – лето не вписывается в рисунок, еще менее вписываются в него осень и весна; там господствует вечная зима. Посреди этого серого, замороженного пейзажа, озаренного ночным светилом, стоят отличающиеся варварским отсутствием вкуса строения; церкви – всё соборы, не столько византийские, сколько мавританские или индийские; частные постройки в городах все блистают укращениями, снаружи и внутри. Комнаты всё высокие, сводчатые, сплошь позолоченные, с гипсовыми колоннами, напоминающими Альгамбру. Это, несомненно, господствующее представление, потому что когда, несколько лет назад, в театре Ее Величества ставили «Воскресение» Толстого – с большим тщанием и в некоторых отношениях довольно точно – московский салон, в котором князь Нехлюдов встречался со своими друзьями, был представлен в виде высокой, сводчатой, роскошной комнаты, больше похожей на зал в ресторане, тогда как на самом деле изобразить следовало строгую, простую комнату в стиле Империи или, быть может, ранне-викторианском.

В стране, которую я себе вообразил, были большие каменные феодальные замки, со рвами, валами и подъемными решетками; замки располагались на крутых горах или в лесах. Рек там не было, кроме одной – нефтяной, причинявшей пожары, где-то в Сибири, возле Иркутска – города, который я представлял великолепной варварской твердыней, наполненной пестро одетыми татарами. Сколь отличалась эта картина от действительности, увиденной мной позднее! Что касается людей, в моей воображаемой стране их было только три класса: дипломаты в вечерних костюмах, прячущиеся за гобеленами, чтобы подслушать государственные тайны из уст ничего не подозревающих иностранцев; генералы в меховых шапках, которые сделают всё что угодно, если предложить им соверен; полицейские и нигилисты.

Этот последний класс был широк и всеобъемлющ. В него входили угрюмые голодные крестьяне – и княжны, в особенности княжны. Все княжны были нигилистки. С первого взгляда ничего нигилистического в них не было видно, но всё же они были нигилистки. Они были очень красивы, всегда одевались в меха, даже на приемах, и даже среди лета (хотя в этом случае меха перемежались с атласом). Они курили сигареты и таили где-то на себе, в самых невероятных местах (вроде усыпанных бриллиантами головных уборов или портсигаров), динамитные бомбы, маленькие как конфеты и смертоносные как десятидюймовые снаряды.

Что касается остального населения, то каждый, кто не был нигилистом, был служащим полиции; не будучи одет как полицейский – так же, как нигилист никогда не одевался, как следует нигилисту, – он, однако, принадлежал к полиции, а именно, к «Третьему Отделению». О «Третьем Отделении» я не знал ничего, кроме того, что оно было ужасно. То и дело полицейские угрожали людям кнутами; кнуты эти были орудиями, изготовленными из сплетенной проволоки. Скажу сразу, что русское слово кнут означает всего-навсего плеть (игравшую прежде роль в уголовных наказаниях в России, подобно нашей девятихвостке). Но кнут – не такая вещь, которую можно часто увидеть в повседневной русской жизни. У извозчиков, например, редко бывает кнут, а когда бывает – это неуклюжее орудие, состоящее из палки и привязанного к ней ремня.

Чтобы покончить с моей забавной картиной, скажу, что этим странным государством, в котором во всякое время полчища ярко одетых варваров, называемых татарами, покрытых блестками (тут я опирался на свидельство Жюля Верна), могли совершить набег на путешественника, плясать вокруг и причинять ему всяческие неудобства, правило существо, называемое Белым Царем, живущее в Кремле в холодных мраморных палатах. Почему русский царь не мог себе позволить отопление, я не знаю; там он обсуждал со своими генералами последние новости из лагеря нигилистов, подслушанные каким-нибудь дипломатом, и то и дело отправлялся гулять по улице, заминированной нигилистами, и не раз мог взорваться на мине, если бы не частная жизнь какой-нибудь княжны-нигилистки, вечно занятой любовными похождениями в ту самую минуту, когда ей следовало бы нажать на кнопку, приводящую мину в действие”.

Читаем:

Агентство AFP сообщает, что в пятницу, 5 февраля сотрудники Службы безопасности Украины (СБУ) задержали в центре Киева гражданина Грузии, у которого был обнаружен и украинский паспорт, с оружием и взрывчаткой. Глава СБУ Валентин Наливайченко заявил, что этот человек, возможно, собирался совершить теракт в местах массового скопления людей. Как отмечает агентство “Интерфакс”, вечером 5 февраля оба претендента на пост президента Украины – пророссийский лидер оппозиции Виктор Янукович и прозападный премьер-министр страны Юлия Тимошенко проводили предвыборные митинги в центре Киева.

Если грузинским друзьям украинской демократии удастся взорвать бомбу — виновата, самом собой, будет Россия. Дальнейшее ясно: кто из бегущих за властью первым крикнет: “Проклятые москали!”, тот первым и придет к цели.

В этот день, 23.01/05.02 в 1918 году скончался Василий Розанов.

***

Несите, несите, братцы: что делать — помер. Сказано: «не жизнь, а жисть». Не трясите очень. Впрочем, не смущайтесь, если и тряхнете. Всю жизнь трясло. Покурить бы, да неудобно: официальное положение. Покойник в гробу должен быть «руки по швам». Я всю жизнь «руки по швам» (черт знает перед кем). Закапывайте, пожалуйста, поскорее, и убирайтесь к черту с вашей официальностью. Непременно в земле скомкаю саван и коленко выставлю вперед. Скажут: — «Иди на страшный суд». Я скажу: — «Не пойду».— «Страшно?» — «Ничего не страшно, а просто не хочу идти. Я хочу курить. Дайте адского уголька зажечь папироску».— «У вас Стамболи?» — «Стамболи».— Здесь больше употребляют Асмолова. Национальное».

(15 декаб. 1911).

Дурно уединившиеся

Иногда лучше уйти в себя, чем оставаться среди людей. Ницше говорит, что теряет себя в толпе, и возвращается в пустыню, чтобы снова себя найти [1], а Лев Толстой ему вторит: как хороши укоры и стыд; они загоняют в себя – если есть, куда [2]. Толстой правильно делает уточнение. Уединение никогда не было полезно всем людям (хотя и не делается от этого бесполезным для всех). Мудрецы, святые и пророки, иногда даже поэты – все выходили из пустыни, из внешнего или внутреннего уединения. Может показаться, что поэтов я вспомнил напрасно: они, как известно, люди легкомысленные, потерянные или близкие к потере себя… Но среди всего сонма поэтов есть и те, о которых сказано:

«Исполнен мыслями златыми,
Непонимаемый никем,
Перед распутьями земными
Проходишь ты, уныл и нем».

Они по праву следуют за святыми, пророками и мудрецами.

Уединение, однако, бывает разным. Одни и в затворе ощущают себя частью мирового целого. Другие – дурно уединившиеся – находят только «темную деревенскую баню с пауками», по Свидригайлову; дом без окон; ночь без звезд. Болезненно то уединение, которое не обогащает. В «пустыне» внутренний голос, как правило, громче. Если же уединенный писатель меряет шагами пустынный дом своей души, и не видит ни образа, не слышит ни звука, то не следовало ему оставаться одному. Оставшись один, такой человек с холодным пылом восклицает: «Я же говорил: ничего нет. Тишина и темнота!»

Обычная черта этих «дурно уединенных» – внутренний холод, неспособность любить, безразличие или вражда к «идее Бога». Не скажу,что корень атеизма в неумении любить, т. е. исключительно в нем, но неспособность к любви – часть общей душевной ущербности, свойственной таким людям. Эта ущербность всегда почему-то связана с крайней уверенностью в себе, в естественности, «нормальности» своей душевной жизни…

Атеизм тоже основывается на внутреннем опыте: опыте безблагодатности, отъединения, холода и темноты. Плод этого опыта – безблагодатная вера, точнее, неверие. Даже вдохновение отрицается, потому что разрушает картину холодного, мертвенного мира. Безблагодатные люди не боятся сказать, что и Пушкину было горько, неприятно и постыло писать; что умственный труд сух и холоден; что вдохновение выдумано… Так говорил неугомонный, но совершенно безблагодатный Лев Шестов; так говорила Лидия Гинзбург… Почему эти люди столько сил тратят, чтобы убедить себя и других в том, будто вдохновение – сладкая ложь? По-видимому, с единственной целью утешиться, хотя и странным образом: не нам – так и никому.

Их вера в холодное мироздание, в конечном счете, не имеет другого основания, кроме собственного душевного оцепенения. Всё остальное двусмысленно, доступно перетолкованию, слишком шатко, чтобы поддержать их холодный пыл.

[1] «Среди многих я живу, как многие, и мыслю не так, как я; спустя некоторое время я чувствую, что меня хотят изгнать из меня самого и похитить мою душу, и я становлюсь зол на каждого и боюсь каждого. Пустыня мне необходима, чтобы снова сделаться добрым».

[2] «Вполне понял благодетельность осуждений, укоров, стыда людского. Понял, как это загоняет в себя, – разумеется, если есть в себе то, куда уйти».